— А ведь он прав, брат твой, — негромко произнес Лузгай. — Гнать надо Узня. Я в отроках лучше б себе горло перерезал, чем такое слушать. А он, вишь, стоит не шелохнется.
— В бою он не трусил! — вступился за дружинника Крутояр.
— Воин, который выбирает, когда ему трусить, а когда храбриться? Ха! — развеселился Борх.
— Нет, Свенельдич, так не бывает, — поддержал хузарина Лузгай. — Ты или хоробр, или раб.
— Илья! — прервал Артём философский спор старшей гриди. — Отпусти его, Илья! И верни нож. А ты, Узень — бегом сюда!
— Крутояр. — Уличский князь повернулся к сотнику. — Это твой человек. Накажи его сам. А потом убери его с моих глаз и с моей земли.
— За что, княже? — не выдержал Узень. — Ты же сам позволил! Я — в своем праве! Против своего слова идешь!
Крутояр, не вставая, метнул кинжал, которым резал мясо. Серебряное навершие рукояти ударило отрока в зубы. И тут же вскочившие гридни схватили Узня, поставили на колени, оттянули голову назад. Кивнет князь — и перережут горло своему выкашливающему кровь и зубное крошево соратнику. Бывшему соратнику, обвинившему батьку-князя в клятвопреступлении.
— Брат! Да ну его! Он же дурачок! Прости! Ну его к лешему!
Артём перевел взгляд на Илью, спросил строго:
— Ты его пожалел, значит, и я — должен?
Илья смутился, а взор уличского князя вновь обратился к провинившемуся дружиннику.
— Мой младший брат юн, — сказал он, — а потому добр. Но ради него буду добрым и я. Тебе, изгой, будет подарено право умереть не овцой, а воином. От клинка того из моих гридней, на кого укажешь. Отпустите его!
Узень поднялся с колен, сплюнул на пол кровавый сгусток. Действительно, дурень. Взял и вдобавок ко всему еще и дом, и тех, кто в нем живет, оскорбил. И сам не понял, что оскорбил, хотя обычаи ведал.
— Пощади меня, кн… мой господин! Отпусти!
Артём скривился, как от кислой ягоды. Узень больше не его человек. Но был им. А значит, он, князь уличский, взял в дружину неподходящего человека. Еще б Узень, аки смерд, снова на колени бухнулся…
— Крутояр, — брезгливо процедил Артём. — Не здесь, во дворе.
Сотник понял. Вытянул из ножен лежавший на лавке меч, кивнул гридням…
И Узень понял, что выбора у него нет, и наконец повел себя как воин.
Меча при нем не было (отрокам на пиру, за столом, — не положено), но на полу лежал Крутояров кинжал. Вот его-то Узень и подхватил. Шуйцей выхватил из кармашка засапожник и приготовился умереть.
В поединке с сотником у него не было ни малейшей надежды, даже будь у Узня меч, а у Крутояра — засапожник.
Сотник неторопливо обогнул стол и — стремительный выпад, а затем падение тела. Оглушенный «плоским» ударом Узень завалился навзничь.