— Император надеется, что вашими усилиями мы сможем обеспечить все наши флоты собственным кадром, без иностранных волонтёров. Как вы разместились в Петрегофе?
— Много лучше, чем в Кронштадте! Преподавание ведётся в настоящем дворце! Правда, расширение набора требует постройки новых корпусов, что делается ныне с большим поспешанием. Но главная беда — учителя. Придя на место начальника морского Корпуса два года назад, я обнаружил в учебной части полное неустройство. В образовании, даваемом кадетам, был просто какой-то хаос: отсутствие всякой системы, бессмысленное препровождение времени в классах. Учебников никаких не было; каждый преподавал что и как ему вздумалось по безтолковым запискам, диктование коих занимало большую часть классного времени.
Поставив себе за цель искоренить это зло, я принялся за составление руководств по всем предметам наук, проходимых в корпусе. Теперь составлены учебники по астрономии, навигации и высшей математики, готовятся пособия по алгебре, теории и практике кораблевождения — последние уже написаны Горацием Эдмундовичем, правда, на английском языке. Лишь теперь, после перевода в Петергоф началось у нас преподавание высшей математики и теории кораблевождения. И, если в Кронштадте мы сидели сиднем, не видя ни попечителей, ни шефов, то теперь всё разительно изменилось. К нам теперь командируют преподавать строевых офицеров, а лето мы проведём в практических плаваниях. Теперь вот, готовим некоторых наших кадетов для плавания на Мальту с новой эскадрой, на днях готовящейся к отплытию…
— О последнем, Пётр Кондратьевич, вы бы лучше не распространялись — сухо заметил Скалон. — Я, собственно, к вам заехал по одной надобности. У вас тут есть кадеты, не отличающиеся примерным поведением. Один из них, граф Фёдор Толстой — это ведь он пререкался во время игры? — так вот, о его проказах стало известно даже в Петербурге. Извольте позвать его, и оставьте нас наедине — я переговорю с ним о его поведении.
— Разрешите заверить вас, полковник, что последний год дисциплина во вверенном мне учебном заведении существенно укрепилась — с беспокойством заговорил Карцев. — Что же касательно названного вами кадета, от его дурные склонности есть исключительно результат семейного воспитания. Он пришёл к нам таким, и наши воспитатели, несмотря на все усилия, не смогли…
— Оставьте эти оправдания, сударь! — прервал капитан-командора полковник Скалон. — К вам нет по этому поводу решительно никаких претензий. Просто препроводите ко мне этого субъекта!
— Незамедлительно! — подтвердил Карцев и поспешил исполнить просьбу Антона Антоновича. Начальник Морского корпуса был на чин выше полковника Скалона, но с некоторых пор в управленческой практике Российской империи чины и звания стали значить удивительно мало. А вот тот факт, что Скалон — очень доверенное Государю лицо, был заметно важнее его скромного полковничьего горжета.