Но сейчас Арехина беспокоили не льды. Колчак смутно, обиняками говорил о жертве, великой жертве. Возможно, это были пафосные слова о жертве полярников. А возможно и нет. Возможно, жертва — слово буквальное.
И вот теперь он ждал. И, похоже, дождался: к Птыцаку пришли. Хоть и светло, а глубокая ночь.
Через пять минут Дверь каюты Птыцака опять раскрылась.
Выждав пару минут, Арехин пошел следом. На палубу.
Как раз к сроку.
У борта двое дюжих поляронавтов готовились выбросить за борт Дикштейна. Тот сопротивлялся, но очень вяло. Птыцак вместе с профессором стояли чуть в стороне.
— Иван Владимирович, вам не холодно? — громко, чтобы перекричать ветер, спросил Арехин.
А ветер, помимо шума, нес и стынь. Даже одетый во всё норвежское, Арехин дрожал. Или это от возбуждения?
Дикштейн ответил неразборчиво.
— Не мешайте, — потребовал Птыцак. — Идите к себе и спите. Или пейте водку, что вам больше нравится.
— Сейчас, — согласился Арехин. — Только отпустите Ивана Владимировича. В смысле — со мной.
— А если отпущу в море?
— Не советую.
— И только?
— И только, — Арехин показал Птыцаку пистолет. — Наша сила в правде.
— Вы ничего не понимаете, — покачал головой Птыцак.
— Что ж поделать.
— Александр Александрович, вы в самом деле будете стрелять? — спросил профессор. — Чтобы спасти жизнь одного, вы готовы убить двоих?
— Четверых, — поправил Арехин.
— Вот этим пистолетиком-то?
— В четыре хода, — уверенно сказал Арехин. А о том, что в другом кармане у него парный «Браунинг» — умолчал. Нечего пугать народ.
— Нет нужды тратить патроны и вообще — шуметь, — устало проговорил Птыцак. — Вам нужен этот человек? Пожалуйста, — он махнул рукой, и здоровяки отпустили Дикштейна. — Идите, пейте водку. Только повторю — вы ничего не понимаете.
— Как-нибудь примирюсь с этим.
— Вам придётся, — он опять махнул рукой, и один из здоровяков перегнулся через фальшборт и бросился в море.
— И не вздумайте поднимать панику, «человек за бортом» и тому подобное. Он не вынырнет, уйдёт на глубину. А если бы и вынырнул, и не попал под винт — всё равно замерз прежде бы, чем спустили бы шлюпку. Не для того он прыгал, чтобы спасаться.
Дикштейн неуверенной походкой, помноженной на качку, доковылял до Арехина.
— Ну, будет, будет, — Арехин взял его за рукав суконного бушлата. — Попереживали — пора и отдохнуть.
Но Дикштейн смотрел вокруг, словно заново на свет родился: ничего не понимая и никого не узнавая.
Бывает.
Арехин потащил его к себе. Усадил. Налил полстакана водки, уже норвежской, крепкой. Отрезал четверть фунта сыра, тоже норвежского. Водкой поить пришлось с рук, но сыр Дикштейн уже взял сам: отпустило.