— Это нормально, — Влас поворачивается ко мне, берёт за плечи. — Память — это не груз. Это связь. Она не оборвалась со смертью. Ты всё ещё можешь с ней говорить. Делиться. Помнить.
Смотрю на памятник ещё раз. В груди всё ещё тяжело, но уже не так, как раньше. Боль не ушла, но она перестала быть удушающей.
— Теперь к отцу. — Выдыхаю с хрипом. — Я знаю, ты считаешь, он заслужил… Но он мой отец.
— Идём, мышка. Я буду делать всё, что заставляет тебя чувствовать себя лучше.
Моего отца убили через год после того, как я родила Олесю. Очередные разборки. Он опять куда-то влез и получил по заслугам. Но я его любила. И люблю. Он всё-таки мой отец.
Подходим к скромному памятнику. Никаких пафосных надписей — только имя, даты жизни и маленькая гравировка в виде шахматной фигуры: отец обожал шахматы, учил меня играть с детства. Помню, как он терпеливо объяснял ходы, а я всё норовила передвинуть ферзя как коня. Он смеялся, целовал меня в макушку и говорил: «Ладно, принцесса, давай по новым правилам».
Опускаюсь на колени, провожу пальцами по холодным буквам. Воспоминания накатывают волной: вот он ведёт меня в первый класс, вот учит кататься на велосипеде, вот строго отчитывает за двойку по математике… Да, он был далёк от идеала. Да, его выбор привёл его сюда. Но он был моим отцом — со всеми ошибками, слабостями и редкими, но такими тёплыми моментами любви.
— Привет, папа, — шепчу, и голос не дрожит. — Я пришла. Привела с собой Власа. Ты бы разозлился, что он тут. Но привыкай. Мы теперь всегда вместе. Олеську приведу через пару лет. Ей ещё рано на всё это смотреть.
Влас стоит чуть поодаль, даёт мне время. Я чувствую его присутствие — тихое, надёжное. Он не торопит, не вмешивается. Просто ждёт.
Улыбаюсь сквозь слёзы.
— У меня всё хорошо, папа. Правда. Влас… он не идеален, но он старается. И он любит меня — по‑настоящему. Не за что‑то, а просто так. И Олеська… она чудо. Такая живая, любопытная, смешная. Ты бы её обожал. Она уже читает, считает до ста и мечтает стать космонавтом.
Опускаю ладонь на землю рядом с памятником, словно хочу передать эти слова прямо ему.
— Готова идти? — спрашивает мягко.
— Да, — киваю. — Теперь точно готова.
Он чуть сжимает мою руку, и мы поворачиваемся, чтобы уйти. Я бросаю последний взгляд на памятник.
Мы идём прочь от могилы, и с каждым шагом тяжесть в груди становится легче. Не исчезает совсем — она и не должна, — но перестаёт давить. Я отпускаю прошлое, но не забываю его. Оно стало частью меня, но больше не управляет мной.
— Куда теперь? — Спрашиваю тихо, кайфуя от близости своего мужа. Он сумасшедший, жесткий, резкий, иногда грубый, и очень горячий. Он псих. Полный псих. Но мой. Мой любимый. Мой нежный. Просто мой.