Над столом возникло лицо контр-адмирала Валериана Суровцева.
Молодое лицо — слишком молодое для того груза, который на нём лежал. Тёмные круги под глазами, трёхдневная щетина, но при этом — холодное, почти механическое самообладание в каждой черте. Граус знал эту породу людей: они контролируют себя даже тогда, когда мир вокруг рушится. Особенно тогда.
— Потери Тихоокеанского космофлота и эскадры гвардейских «золотых» крейсеров составили семьдесят семь кораблей из ста двадцати одного.
Голос Суровцева звучал ровно, почти безэмоционально — так диктор зачитывает биржевые сводки, а не похоронные списки. Семьдесят семь кораблей. Миллиарды рублей, превратившиеся в космический мусор.
— Командующий Шереметьев погиб. Флагманский линкор «Петропавловск» уничтожен вместе со всем штабом Тихоокеанского флота.
Граф Глеб Александрович Шереметьев. Ветеран дюжины военных кампаний. Человек, которого Граус лично убеждал возглавить карательную экспедицию против мальчишки-императора. Мёртв. Не в честном бою — в какой-то хитроумной ловушке, деталей которой первый министр пока не знал, но уже ненавидел.
— Эскадры отступили в подпространство… в ближайшие часы мы прибудем к Новой Москве-3.
Отступили. Какое дипломатичное слово для панического бегства.
А потом Суровцев произнёс фразу, от которой Граус почувствовал, как что-то тёмное и горячее шевельнулось в груди.
— Рекомендую укрепить оборону столицы.
Первый министр застыл с бокалом в руке. Несколько секунд он смотрел на застывшее голографическое лицо молодого контр-адмирала, и тишина кабинета становилась всё более удушливой.
— Рекомендую, — наконец прошипел Граус, и собственный голос показался ему голосом чужого, опасного человека. — Ты… рекомендуешь мне?
Он швырнул бокал через весь кабинет. Хрусталь ударился о стену, разлетелся осколками, коньяк потёк по дорогим обоям тёмной струйкой — но Граус даже не заметил. Всё его внимание было приковано к этому лицу,, к этой чудовищной, невыносимой наглости.
— Контр-адмирал, который бросил товарищей в разгар боя и сбежал, поджав хвост, — голос первого министра дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Мальчишка, которому едва за тридцать. Смеет давать советы первому министру Российской Империи? Рекомендовать мне, что делать?
Разумеется, Суровцев не мог его услышать — запись была сделана часы назад, когда эскадра «золотых» крейсеров только входила в подпространственный коридор. Но Граусу нужно было выплеснуть ярость, прежде чем она сожрала его изнутри.
Он сделал несколько глубоких вдохов, заставляя пульс замедлиться. Гнев — плохой советчик. Гнев затуманивает разум. А сейчас, когда всё висело на волоске, ему нужен был холодный, ясный рассудок.