Мэтт дёрнулся, будто от удара. Встал, подошёл к нам, опустился на колени рядом со мной. Взял её другую руку.
— Это был не я, Хлоя, — его голос сорвался, стал хриплым, почти неузнаваемым. — Инга… она что-то сделала с нами. Сначала с Аликом, потом со мной. Она управляла мной, как куклой. Я не помню ничего, кроме… кроме твоего лица, когда ты смотрела на меня в том ангаре. Этот взгляд будет сниться мне кошмарами до конца жизни. Прости меня, Хлоя. Прости, если сможешь.
— А где она сейчас? — спросила Хлоя тихо, и в её голосе впервые прозвучало что-то кроме страха. Что-то твёрдое.
Я встретился с ней взглядом.
— В твоей камере, — сказал я просто. — Мы поменяли вас местами. Теперь учёные будут изучать её. Столько, сколько она заслуживает.
Хлоя замерла. Её лицо побелело ещё сильнее, глаза расширились.
— Вы… вы отдали её туда? Вместо меня? В эту белую коробку, где нет ни звука, ни времени?
— А ты жалеешь её? — вырвалось у Мэтта с горечью. — После всего, что она сделала? После того, как она хотела, чтобы тебя резали, Хлоя? После того, как она мечтала избавиться от тебя, потому что мы оба… мы оба…
Он замолчал, не в силах продолжать, но я понял. Потому что мы оба любили её, и Инга это видела. И это сводило её с ума.
Хлоя смотрела на нас, и в её глазах мелькнуло что-то сложное — боль, непонимание, страх перед этой жестокостью. Потом она закрыла лицо руками и разрыдалась. Навзрыд, громко, не сдерживаясь, как ребёнок, который слишком долго был сильным и наконец-то позволил себе сломаться.
Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её крылья вздрагивают за спиной, как бьётся её сердце где-то у моей груди. Мэтт обнял нас обоих, накрыв своими широкими плечами. Мы сидели так втроём, посреди рубки улетающего в никуда корабля, и слушали, как она плачет.
Хлоя
Неделя в космосе. Семь дней полёта, семь ночей, когда я лежу в своей каюте и смотрю в потолок, пытаясь понять, что со мной происходит.
Корабль гудит ровно, убаюкивающе — этот звук уже стал привычным, почти родным. Где-то там, за переборками, Алик и Мэтт. Каждый в своей каюте, каждый думает о своём. А я здесь, между ними, и не знаю, что делать. Не знаю, как быть. Не знаю, что чувствовать правильно, а что — нет.
После того, как мы вырвались со станции, первые дни я просто не могла поверить, что это реальность. Что я не в белой камере, где тишина давит на уши так, что хочется кричать. Что надо мной не склоняются люди в стерильных халатах с холодными глазами. Я могу дышать полной грудью, видеть звёзды в иллюминаторе, чувствовать под пальцами ткань одежды, а не холодный пластик койки.