В тот вечер я впервые мастурбировал, глядя на закат. Семя, выплеснувшееся на пол, в багровых лучах казалось бледно-кровавым – будто в моем теле разверзлась глубокая рана.
С того дня я больше не играл с тенями.
Человеческое тело – удивительная вещь. Его выносливость превосходит все ожидания. Мой отец тому пример: все думали, что ему осталось недолго, но, кроме деградировавшего разума, его органы упрямо работали. Порой мне даже слышалось, как скрипят его шестеренки и подшипники…
Но он жил. С волчьим аппетитом и блаженным неведением.
Су Я тоже интересовалась его состоянием. При каждой встрече спрашивала об отце. Но какой бы ни был мой ответ – радостный или тревожный, – она лишь равнодушно роняла:
– А…
Мы виделись так часто, что медсестра средних лет решила, будто у нас роман. Вытирая отца, она бормотала:
– Не волнуйся, скоро у сына будет своя семья…
Отец слушал, понимая смутно, но никогда не смотрел на меня – будто это его вовсе не касалось.
На самом деле я и сам не понимал, какие у нас с Су Я отношения. Но не избегал общения с ней, хотя каждая встреча оставляла странный осадок. Она любила слушать мои истории – о старшей школе, университете, работе в Шэньчжэне, неудачном стартапе и нескольких бесславных романах. Мне эти события казались пресными, но она слушала, затаив дыхание.
О своей жизни за эти годы Су Я говорила мало. Я знал только, что она так и не уехала из нашего города. После смерти отчима ей пришлось стать опорой для больной матери и брата-инвалида.
– Ты не представляешь… – Она опустила глаза, проводя пальцами по огрубелым, неухоженным рукам. – …Как я мечтала сбежать отсюда. Подальше.
Мы замолчали. Потому что за этими словами неизбежно стояло одно имя – Чэн Юй.
Какое-то время я оставался на чердаке один. Чэн Юй, как и все влюбленные мальчишки, забыл о друге. Но мне было не обидно. Горше было бы, если б он хвастался, как сладко ему с Су Я, вплоть до интимных подробностей.
Однажды после обеда Чэн Юй все же пришел. По привычке залез на чердак, но на этот раз схватил Уголовный кодекс. На его лице попеременно отражались возбуждение и тревога. Я сделал вид, что не замечаю его. Но Чэн Юй, не чувствуя настроения, лихорадочно листал страницы, затем нерешительно спросил:
– Если пятнадцатилетний совершит преступление – его посадят?
Не поднимая глаз, я буркнул:
– Если по неосторожности, то нет.
– А что считается неосторожностью? – Он смотрел на меня с подобострастным интересом.
Пришлось терпеливо объяснять. Видя, что он все равно ничего не понимает, я резюмировал:
– Ну например, поджог по небрежности или ДТП.