Эльза вытерла щеку ладонью, не поднимая головы.
— Иди домой, Эльза. Давай я вызову тебе такси. Твои родители небось с ума сходят.
— Мне некуда идти, — глухо ответила Эльза. — Для родителей меня уже нет.
Брун еще пару секунд гипнотизировал маленький сугроб, медленно вырастающий у нее на макушке, и вздохнул:
— Ладно. Поехали ко мне. Может, сама еще передумаешь.
Он выдернул чемодан из-под вскочившей девицы и потащил к машине.
Рваные облака неслись по небу, толкаясь, словно льдины по реке. Луна блеснула серебряной чешуей в черной полынье и нырнула в глубину. Брун молча закинул чемодан в багажник потрепанного «Шевроле-Тахо», открыл заедающую пассажирскую дверцу.
Эльза, запахнув шубку, приютилась на широком сиденье, спрятала нос в пушистом воротнике.
— Не люблю шубы, — не смог сдержаться Брун.
— Это ведь не из оборотней, — попыталась оправдаться она.
— Все равно.
— Я в последнее время часто мерзну, — пожаловалась она. — Мне постоянно холодно.
Еще бы. Трансформация, насколько он знал, так и происходит. Замедляется сердечный ритм, снижается температура тела. Похоже на спячку. Однако нервная система, наоборот, разгоняется.
Она выглянула из воротника, взмахнула густыми ресницами. Стоп. А может, это намек? Брун непроизвольно сжал руль сильнее. Девушке одиноко и холодно. Брун покосился на острые коленки, обтянутые черным капроном. Не то чтобы она в его вкусе — уж больно тонкая, явно чистокровная человечка без всяких примесей, но с другой стороны — как может быть не в его вкусе симпатичная девушка в чулках?
Эльза включила радио, гремящий рок заполнил салон, отскакивая горохом от всех поверхностей, барабаня по перепонкам. Ее духи, казалось, пропитали машину насквозь. Остро пахло грейпфрутом и немножко огурцами. Кто в здравом уме захочет пахнуть огурцом? Брун поморщился, но ничего не сказал.
Два месяца назад
Запах крови плыл над лестницей, и Джонни летел по ступенькам, раздувая ноздри. Клыки выступили за губы, в горле пересохло, как в старом колодце. Запах был соленым, горячим, полным страха. Свежая кровь — это не сгустившееся пойло в медицинских пакетах, отдающее пластмассой, и это значит, что альфа сорвался. Наконец-то.
Джонни вошел без стука, замер у двери.
Синеватые прожилки бежали по светлому мраморному полу, сплетаясь в узлы вен, густея у подножия одинокого кресла, которое казалось крохотным в пустом овальном зале. Изогнутые резные ножки кресла грелись в темной шкуре. На стене напротив висела картина с водяными лилиями, сияющими в темноте, словно звезды. Больше ничего. Альфа признавал только те вещи, которые считал совершенными. За спинкой кресла застыла блондинка — идеальная красота.