— Ну вот ты и проиграл, — произнёс он беззвучно, одними губами. — Прощай.
И поднял ногу, чтобы наступить на костяшки пальцев Ивана Павловича, чтобы раздавить их каблуком сапога и отправить врага в последний, долгий полёт.
Анастасия шла быстрым, сбивчивым шагом, почти бежала. Её каблуки отчётливо стучали по пустому асфальту аллеи, ведущей к башне. Обычный гул туристов, смех, музыка уличных шарманщиков — всё куда-то исчезло. Будто огромный Париж замер, выдохнул и затаился. Гулко отдавались только её шаги и настойчивый, злой стук сердца в висках.
«Идиот. Самоуверенный, благородный идиот.» Мысли бились в такт шагам.
Анастасия не помнила, как втиснулась в лифт.
Дорога вверх в тесной, прозрачной кабине длилась вечность. Париж расплывался под ногами в игрушечную мозаику, но она его не видела. Она смотрела вверх, на стремительно приближающиеся стальные переплетения верхнего яруса. И увидела две фигуры — силуэты в смертельной схватке. Они метались за решётчатым ограждением площадки, сливались в один клубок, отскакивали друг от друга. Один — в тёмном, знакомом пиджаке. Другой — в чём-то тёмном.
Две тени. Не люди — именно тени, силуэты, лишённые деталей на этой головокружительной высоте. Они двигались. Резко, отрывисто, неестественно. Один силуэт сделал размашистый выпад, второй — отпрянул, прижавшись к ажурным перилам, которые отливали на солнце тонкой, смертельной чертой.
Схватка. Тихая, беззвучная с этой дистанции, но от того ещё более жуткая. Там, на высоте птичьего полёта, в леденящем ветре, шла своя война.
Лёд в груди сменился резкой, обжигающей тревогой.
Лифт, наконец, с лязгом и стуком остановился. Двери открылись прямо на пустующую площадку.
Зависнув над бездной, Иван Павлович сдаваться все же стал. Собрав остатки сил, он сделал то, что было абсолютно безумно. Он разжал пальцы.
И тут же, в долю секунды свободного падения, его свободная рука рванулась вверх и вцепилась не в балку, а в брезент, свисавший с края настила. Грубая, пропитанная влагой ткань выдержала рывок. Тело его качнулось как маятник, и он, используя инерцию, перебросил ноги вперёд, в сторону Потапова, и со всей силы ударил его по коленям сбоку.
Потапов, не ожидавший атаки снизу и из положения, казалось бы, обречённого, зашатался. Его нога, занесённая для удара, оступилась. Он рухнул на настил рядом с самой кромкой, лицом к лицу с Иваном Павловичем, который теперь, цепляясь за брезент, уже подтягивался обратно на платформу.
Их взгляды встретились снова. В глазах Потапова не было ни ярости, ни обиды. Было лишь холодное, профессиональное удивление. Как у хирурга, увидевшего аномалию, которая не вписывается в учебник.