— Николай Александрович, я понимаю вашу логику. Но вы не совсем правы.
Семашко удивленно поднял бровь.
— В каком смысле? Фотографировать не нужно? Наверно, ты прав. Чтобы по фото враг тоже не смог восстановить технологию. Тут ты прав.
— Я не об этом.
— А о чем же тогда?
Иван Павлович немного замялся, но все же сказал:
— Как только будут готовы итоговые отчеты об успешных клинических испытаниях, рецепт производства пенициллина, все технологические регламенты и эти самые отчеты… нужно будет опубликовать.
Семашко округлил глаза.
— Повтори.
— Опубликовать. Во всех ведущих медицинских журналах мира. Разослать в университеты, академии. Передать по телеграфу в «Ланцет», в «Нью-Йорк Таймс», куда угодно. Сделать достоянием гласности.
Комната погрузилась в гробовую тишину. Семашко смотрел на него, словно видел впервые.
— Ты… ты понимаешь, что говоришь? — наконец выдавил он. — После всего, что мы прошли? Украденные штаммы, диверсии, покушения на тебя лично! Мы создали стратегическое оружие! Оружие против смерти! И ты предлагаешь… просто раздать его? Немцам? Англичанам? Всем, кто сегодня пытается нас уничтожить? Зачем⁈
Иван Павлович сделал шаг вперед.
— Затем, Николай Александрович, что простые люди не должны умирать из-за политических игр государств. Солдат в окопах, девушки в родах, рабочих на фабриках — по обе стороны фронта. Они все имеют право на жизни. И пенициллин — это не оружие. Это лекарство. Оно должно принадлежать человечеству.
— Идиализм! — резко отрезал Семашко, ударив ладонью по столу. — Прекраснодушная, опасная утопия! Ты думаешь, они скажут нам «спасибо»? Нет! Они запатентуют твой метод у себя и будут продавать его нам же за золото, когда мы будем в нем нуждаться! Они используют его, чтобы спасать своих солдат, которые будут убивать наших!
— Они не успеют, — парировал Иван Павлович. — Публикация — это и есть наш приоритет. Первенство в изобретении уже не отнять у России. Это вопрос научного и исторического престижа, который важнее сиюминутной тактической выгоды. А что касается того, чтобы они использовали его против нас… Послушайте, Николай Александрович. Я врач. Я давал клятву. И я глубоко убежден, что бороться с тифом, гангреной и сепсисом — важнее, чем бороться с условными «ними». Болезнь — вот главный враг. Общий для всех.
Семашко отвернулся и прошелся по кабинету. Его сгорбленная спина выдавала колоссальное внутреннее напряжение.
— Ты предлагаешь играть ва-банк, Иван Павлович, — тихо проговорил он. — Поставить на кон наше главное технологическое преимущество в этой войне. Ради… человечности.