И в этот миг Йозеф Менгеле понял: ему пришёл конец. И придётся биться! До последнего вздоха. Пусть даже пуля вонзится в тело — сдаваться он не собирается!
Резким, отчаянным движением он рванулся с места, оттолкнув от себя старика, и едва увернулся от мощного замаха Никитича.
— Да он сейчас уйдет! Убить его⁈ — пронзительно, не своим голосом, закричала Светла, выскакивая из угла и судорожно размахивая пистолетом.
— Не убивать! Только оглуши! — прозвучала команда.
Рукоятка оружия обрушилась на лысеющий череп Дрозда, но удар вышел слабым, неуверенным — лишь сорвала кожу на виске, оставив тонкую багровую полосу.
Дрозд инстинктивно потянулся к пистолету, но Светла всем своим весом навалилась на него, и они, сцепившись, с грохотом повалились на пол.
— Держи его! — сдавленно скомандовал старик. — Никитич, держи!
Голова Менгеле запрокинулась, и в перевернутом, плывущем мире он увидел, как старик медленно, неумолимо приближается к нему. А вместе с ним надвигался и тот самый, леденящий душу звук — сухое, назойливое стрекотание бормашины.
Чья-то стальная рука сдавила ему горло, наполняя уши нарастающим, всепоглощающим жужжанием. Кровь ударила в голову, лицо распухло, стало тяжелым и чужим. И в следующее мгновение в ушах что-то лопнуло — тонкая, ломкая перепонка, — освобождая его от оглушительного барабанного боя. Барабанного боя, который, как он смутно понял, выбивали о пол его собственные, бьющиеся в конвульсиях ноги.
Сквозь багровую пелену, что медленно застилала его зрение, он различал склоненное над собой лицо старика — изможденное, испещренное морщинами, подобными трещинам на высохшей земле. И в глубине два уголька, два тлеющих огонька недоброй, старой ненависти.
Вот и последний проблеск света угас, поглощённый этой густеющей мутью. Сознание Дрозда оборвалось, как надрезанная нить.
— Чёрт возьми! — раздался вдруг резкий, раздражённый голос, ворвавшийся в тягучую тишину.
— Что стряслось, Светла?
— Кажется, он… обоссался.
— Что ж, от страха и не такое бывает.
— Но зачем же именно на меня⁈
Девушка отпрянула от скрюченного тела, словно от прикосновения к холодной слизи.
— Ступай, деточка, приведи себя в порядок, — тихо произнес старик. — Подыши воздухом, полчасика будет вдоволь. А мы уж здесь справимся… — Он обернулся к бесчувственному Менгеле, и в голосе его прозвучала твёрдая, неумолимая нота. — Он получит всё, что причитается. Без анестезии. Как он сам любил назначать своим несчастным.
— Я пройдусь немного, — сразу же согласилась Светла и, отодвинув тяжёлую дверь, выскользнула наружу. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая мир живых от того, что должен был свершиться здесь, в полумраке фургона.