Я двинулся вдоль них, заставляя себя идти неспешно, будто размышляя о тяжести предстоящего признания. Пальцы, опущенные у входа в кропильницу, еще были влажны.
Католический крест. В честь о пяти ранах Христа… Вот всплыло же в памяти. Любая мелочь, любая заученная с детства схема, прочерченная в православном храме, сейчас была опаснее отравленной иглы. Здесь, под сенью Святой Урсулы, за каждым моим движением следят глаза, способные по пылинке на подметке восстановить маршрут моей прошлой жизни. А по размеру перхоти на отвороте — не только определить, где я был две недели назад, но и что ел на завтрак.
Вот и вторая исповедальня. Темное, почти черное дерево, испещренное трещинами, будто морщинами. Занавеска из плотной ткани, чуть колышущаяся от сквозняка. Я приоткрыл ее и шагнул внутрь, в тесное, аскетичное пространство, где единственным светом был тусклый луч, падающий из-за резной перегородки.
Присел на жесткую скамью. Тишина сгустилась, став осязаемой, давящей. Из-за перегородки доносилось лишь ровное, едва слышное дыхание. Человек явно умел ждать. Умел слушать.
И тогда я начал свою исповедь. Ту, что не имела ничего общего с верой.
— Благословите, отец, ибо согрешил… — произнес я тихим, ровным голосом, отчеканивая первый пароль. — Пришел я сюда с востока, а душа моя жаждет быть услышанной на западе.
Из-за решетки послышался легкий скрип — сместился кто-то сидящий напротив. Затем низкий, обволакивающий голос неторопливо ответил:
— Все пришедшие с открытым сердцем найдут здесь покой. Для доброго слова все направления верны.
— Главное, чтобы это слово нашло верное ухо. А там и до души добралось, — ответил я.
— Вы говорите, и ваше слово в любом случае будет услышано. О чём вы хотите сказать, сын мой?
— О том, что вы хотите услышать, отец. Но сперва, я хотел бы увидеть того, кому исповедуюсь.
— Разве это так важно?
— Для меня — да.
— Но ведь тайна исповеди на то и предназначена, чтобы исповедующийся не видел лица исповедника. Чтобы грешник исповедался перед Богом, а не перед человеком, — последовал ответ.
— Возможно, я предпочёл бы донести истину до человека, а уж до Бога как-нибудь в другой раз. Тем более, что наша с ним встреча сегодня только случайно не состоялась.
— Интересный случай, скажу я вам. Весьма интересный. Что же, я могу вам предоставить такую возможность. Надеюсь, что при вас нет скрытой камеры? Как мне кажется, вы не стали бы забираться так далеко, и делать так много, лишь бы сфотографировать исповедника, — с этими словами полотно между нашими кабинками отодвинулось и на меня взглянуло худощавое лицо начальника внешней разведки ГДР.