Теперь мой голос был тонким, чужим, полным этой самой ненавистной беспомощности.
Он даже не взглянул на меня. Отвернулся к каталке. Аккуратно свернул плед, и отогнул край разрезанных сбоку брюк. Когда на коже показался чёрный синяк, я прикусила край ладони, чтобы не закричать.
– Я пока не знаю ответа на этот вопрос.
– Семёну надо делать операцию?
Врач снова ответил не сразу.
– И на этот вопрос у меня пока нет ответа.
– Какие перспективы? – выдохнула я, уже ненавидя и его, и себя за эту унизительную мольбу. – Хотя бы примерно!
Он, наконец, оторвался от Сёмы, и его взгляд упал на меня. Тяжёлый, усталый, пустой. Как у санитаров, которые перевозили папу из больницы умирать.
– Перспективы зависят от диагноза. А пока мы не провели полное обследование, я даже диагноза не знаю, не то что прогноза.
Холодная волна прокатилась от затылка к ногам, сковала меня ледяным панцирем. Он не знает! Или знает худшее, но пока мне не говорит. С отцом начиналось так же, а потом инвалидность и полная неподвижность на долгие годы.
И что теперь? Этот качок мне ничего не говорит, как тогда? Картинка встала перед глазами с такой ясностью, что в висках застучало. И этого я допустить не могла.
– А что вы вообще знаете? – вырвалось у меня помимо воли. – Я хочу поговорить с заведующим! – голос сорвался на крик. Я вскочила, заслоняя собой Сёмку от этого человека-скалы. – С вашим начальством! Немедленно!
Теперь он смотрел на меня, поджав губы. Не злясь. Как на внезапную помеху. И в его взгляде была такая профессиональная уверенность, что я качнулась в сторону, а потом и вовсе отошла от каталки.
– Заведующий сейчас на пятиминутке. Вам придётся его ждать, – произнёс он с убийственным спокойствием. – Здоровье вашего сына гораздо важнее встречи с руководством. И даже когда это произойдёт, надо будет обсуждать не эмоции, а конкретную клиническую ситуацию, о которой ни у меня, ни у заведующего отделением пока нет никакой информации. И ваша задача, как матери, помочь нам сейчас её получить.
Акимов подошёл ближе, и меня качнуло теперь от нахлынувшей ответственности за жизнь сына. Он осматривал конструкцию, в которой мы везли Семёна. Достал из конверта плёнку.
Он говорил и действовал логично. Чудовищно, бесчеловечно логично. И в этом была его мощь, против которой моя истерика была бессильна.
– Вы… вы не понимаете! – слёзы хлынули ручьём, горячие и горькие от страха и стыда одновременно.
– Понимаю, – коротко бросил он, разглядывая плёнку в направлении к потолочному светильнику. И в этом не было никакого сочувствия. – Я врач, и моя работа, выяснить, что сейчас с пациентом. А ваша – отвечать на мои вопросы. Потому что вы мать несовершеннолетнего пациента. И чем раньше я получу диагноз, тем быстрее дам вам ответы на вопросы, которые вы задали. Даже на самые неприятные. Поэтому соберитесь с силами и давайте начнём работать вместе.