Врач из будущего (Война)
Глава 1
Февральский свет
‘Ты становишься своим в чужом времени не тогда,
когда начинаешь в нем жить.
А тогда, когда готов убить и умереть за его будущее.’
Пролог.
Иногда, засыпая, он по старой, почти забытой привычке искал в кармане халата смартфон. Рука натыкалась на складки простой пижамы, и сознание, уже почти уплывшее в объятия Морфея, снова прояснялось, холодное и ясное: да, он здесь. В Ленинграде, в конце 1937 года — навсегда. И это было не проклятие, а величайший подарок судьбы, который он поначалу принял за наказание.
Пять лет, целая вечность и один миг. Пять лет назад он был другим человеком. Иван Горьков… Врач-неудачник, циник, одинокий волк, запивавший свою нереализованность дешевым алкоголем в баре «Гастроном», стилизованном под советскую столовую. По иронии судьбы, первый, не осознанный тогда намек на его грядущее падение-возрождение. Его смерть была столь же абсурдной, как и жизнь: удар головой о угол стола в пьяной потасовке. Занавес… Финал…
Но занавес не опустился. Он взметнулся, открыв сцену куда более грандиозного и страшного спектакля. Пробуждение в теле двадцатилетнего Льва Борисова, студента-медика, было не воскрешением, а переселением в ад: Ад чуждости, Ад одиночества. Сорокалетнее сознание, запертое в юном теле, билось в истерике против реальности, которая не могла быть реальной. Запахи, звуки, вкусы, всё было неправильным, грубым и примитивным. И самое страшное, медицинская практика, его святая святых, оказалась полем брани с теневыми предрассудками. Лечение высокими дозами наперстянки, убивающими пациента? Отсутствие элементарной асептики? Смерть от заражения крови как обыденность? Это был кошмар.
Но был кошмар и другого рода. Исторический. В его памяти, забитой образами из учебников и, прости господи, Солженицына, этот период был окрашен в один цвет, цвет страха, крови и безысходности. «Большой Террор», «37-й год», «НКВД». Эти слова отдавались в нем леденящим душу эхом. Он просыпался ночами в холодном поту, прислушиваясь к шагам на лестнице, ожидая, что вот-вот дверь распахнется и его, шпиона из будущего, утянут в подвалы «Большого дома». Он смотрел на отца, Бориса Борисовича, сотрудника НКВД, целого замначальника ОБХСС, и видел в нем не родителя, а потенциального палача. Этот внутренний, съедающий страх был его постоянным спутником в первые месяцы.
Его спасла ярость. Ярость отчаяния. Если это сон, бред, предсмертная галлюцинация, то почему бы не сделать ее интереснее? Он начал с малого… С антисептика. С правильной постановки диагноза, каждый новый шаг был рискованным. Каждое слово на лекции могло привести к доносу. Его отец, тот самый «ужасный чекист», с первого дня почуяв в «новом» сыне опасную странность, дал ему не угрозы, а единственно верный совет: «Не высовывайся». Это был его первый урок реальности.