— То есть я здоров? — спросил я, и в моём голосе прозвучала надежда, жалкая и мелкая, как последняя монета в кармане бродяги.
— Выздоравливаете, — поправил он. — В космос, пожалуй, рановато, а к обычной, земной жизни противопоказаний нет.
— А те, кто со мной были… — голос снова предательски дрогнул. — Андрей Витальевич, Иван…
Лицо Виктора Михайловича стало профессионально-бесстрастным, каменным. Таким бывает лицо у людей, которые тысячу раз произносили одну и ту же страшную фразу.
— Им повезло меньше. Фура «МАН» выехала на встречную полосу. Водитель уснул. Столкнулись с «Пазиком», в котором вы и находились. Лоб в лоб. Водитель фуры и ваш водитель, Антон Борщевский, погибли на месте. Остальных, выживших, доставили сюда, а отсюда — прямо в Тулу, в областную. Вертолетом, у нас перед больницей как раз вертолетная площадка есть.
— А я… — прошептал я.
— А вам повезло. Чрезвычайно. Если честно, вас даже сразу и не заметили. Завалило вещами, коробками. Ваших товарищей… Ваших товарищей мы вытащили и увезли, начала работать полиция, тут вас и нашли. Дышите, дышите, Пётр Семенович. Можете потом подавать иск на несвоевременную помощь. Но, как это ни парадоксально, именно из-за этих вещей, в основном коробок с вашей же экспедиционной едой, вы не получили никаких серьёзных травм. Мы тут и профессора Стрельченко из Тулы вызывали для консультации, и КТ делали, и спинномозговую пункцию — всё в порядке. Всё чисто.
— Как же в порядке, если трое суток в коме? — вырвалось у меня. Больничная тишина, казалось, впитала мой вопрос и не торопилась с ответом.
— Мы полагаем, что кома была скорее психологического, истерического происхождения, — сказал Виктор Михайлович, и его глаза на мгновение стали остекленевшими, как у чучела волка. — Защитный механизм. Вы стали свидетелем гибели своих товарищей, вот психика и поставила ширмочку, барьер между вами и действительностью. Вполне естественно.
— Ага… — сказал я опустошенно. — Что ж, бывает. Когда выписываете?
— Завтра. Обещали утром документы ваши из Института подвезти, деньги, страховку и что там у них положено, а к полудню и выпишем. Отдохнете ещё ночь, наберётесь сил, утром я вас еще раз осмотрю, и, если всё пойдет как следует, выпишу.
Я поблагодарил их, слова благодарности прозвучали неестественно и фальшиво. Они ушли к более сложным больным, к тем, чьи истории были кровавее и очевиднее моей. Щелк-скрип. Щелк-скрип. Их шаги затихли в конце коридора.
Я остался один.
Тишина снова навалилась на меня. Я закрыл глаза, и передо мной поплыли обрывки воспоминаний. Яркая вспышка. Грохот. Крики. Тёплые брызги на лице. Не свои.