Голос пробивался сквозь толщу темноты небытия. Он был не частью сна, а скорее крюком, зацепившимся за край моего сознания и с нечеловеческой силой выволакивающим меня из ваты нави наверх, в явь, к свету, который резал глаза даже сквозь закрытые веки.
— Больной! Больной! Просыпайтесь!
Голос был низким, грудным, глубоко женственным, но в нем не было ни капли утешения. Это был голос-приказ, голос-констатация. Голос, привыкший, что ему повинуются. Я из последних сил, с тихим стоном, больше похожим на предсмертный хрип, открыл глаза. Мир плыл, но постепенно собирался в блеклое, но четкое изображение, как фотография в красной комнате любителей старины. У нас на «Ломоносова» был такой. Плёнка, реактивы, фотобумага. Как у первопроходцев.
Наконец, изображение проявилось полностью.
Передо мной была женщина. Медсестра? Да, конечно, медсестра. Белый халат, накрахмаленный до хруста, белоснежный колпак, венчающий густые, тронутые первой сединой волосы. Но главное — не форма, а выражение глаз. Это были глаза, повидавшие всё: и смерть, и рождение, и отчаяние, и гибель человеческой плоти. Глаза, в которых замерзла вечная усталость, но где-то на самом дне, в глубине зрачков, всё еще теплился азарт охотника. Охотника за жизнями, за пульсом, за историями, которые привозят к порогу больницы на разбитых в хлам машинах скорой помощи. Лет ей было около сорока, но прожила она, казалось, все девяносто.
— Очнулись? — произнесла она, и в её интонации не было ни радости, ни облегчения. Была лишь протокольная констатация факта, как будто она отмечала галочкой пункт в длинном списке дел. — Вот и хорошо, вот и славненько! Сейчас Виктор Михайлович придёт. Он приказал его срочно позвать, как только вы придете в себя.
— Какой Виктор Михайлович?
Мой собственный голос показался до боли знакомым и в то же время абсолютно посторонним. Слабый, сиплый, голос того, кто уже проиграл, но еще не до конца это осознал.
— Наш главный хирург, — ответила она, и её взгляд скользнул по моему лицу, по беспомощным рукам, лежащим на одеяле, как две дохлые рыбины. Она уже составила свое мнение.
— Но где я? Что случилось? — выдохнул я, и каждый слог отдавался тупой болью в висках, словно кто-то маленький и злобный стучал по моей черепной коробке изнутри.
— Вы в больнице, — ответила она, и её голос внезапно показался мне до ужаса далеким, будто она говорила из-за толстого стекла. — Тёпло-Огарёвской районной больнице. А что случилось, Виктор Михайлович и скажет.
Она развернулась и вышла, а звук её удаляющихся шагов по линолеуму был точь-в-точь как щелканье ножниц. Щёлк-скрип. Щёлк-скрип.