Я замер. Прислушался.
— Брешут, — сплюнул старший. — Какой он колдун? Обычный дворянчик, токмо шибко умный. Механик.
— Да ну, механик… — протянул молодой. — Сказывали, он свет без огня сделал. Теперь в Туле ночью светло как днём. И людей он с того света вытаскивает, мертвую воду льет.
— Мертвую воду? — хмыкнул Степаныч. — Эфир это. Снадобье такое заморское. Мне заказчик сказывал. Никакого колдовства. Наука.
Заказчик. Кто заказчик?
— А дорого за него отвалили? — не унимался молодой.
— Тебе какая печаль? Свою долю получишь, на кабак хватит, и бабе на платок останется. Не лезь куда тебя не звали, Сенька. Тут игра большая идет. Не нашего ума дело.
Большая игра.
Я начал методично ощупывать веревки на запястьях, работая пальцами, стараясь нащупать узел. Пенька. Шершавая, жесткая. Узел не поддавался — слишком низко, на пояснице, а руки скованы слишком туго.
Я поерзал спиной по борту телеги, пытаясь найти что-то — гвоздь, сучок, заноза. Хоть что-то острое. Пальцы натыкались на шероховатости, щепы. Вот! Что-то твердое, металлическое. Шляпка гвоздя?
Я навалился спиной на борт, стараясь прижать веревку к этому выступу. Это была шляпка кованого гвоздя, торчащая из доски миллиметра на три. Мало. Катастрофически мало. Но это было лучше, чем ничего.
Я начал тереть. Медленно, аккуратно, стараясь не шуметь.
Вжик. Вжик. Вжик.
Звук тонул в скрипе колес и в такт копыт.
Руки затекли немилосердно. Плечи горели огнем. Каждое движение отдавалось болью в затылке. Но я продолжал. Это было единственное действие, которое не давало скатиться в отчаяние. Я тянул, крутил, выворачивал запястье, стискивая зубы, чтобы не застонать от боли. Миллиметр. Еще миллиметр. Веревка чуть-чуть, совсем чуть-чуть ослабла.
Холод становился невыносимым. Дрожь усилилась, мышцы сводило судорогой. Я понял — если не согреюсь, переохлаждение прикончит меня раньше, чем похитители успеют что-то сделать.
Попытался свернуться теснее, прижать колени к груди.
Телега остановилась.
Сердце ухнуло в пятки. Я замер, напрягая слух.
Голоса. Ближе. Четче.
— … долго еще? — хриплый бас.
— До рассвета доедем. Там решим. — Второй голос, более молодой, но жесткий.
— А если буянить будет?
— Не будет. Сенька его так приложил, что до завтра головой будет маяться.
Смех. Короткий, неприятный.
— А если все-таки?
— Тогда еще раз приложим. Живым довезти надо, но не обязательно в сознании.
Шаги. Тяжелые, грубые. Приближались к телеге. Накрытие сдернули.
Ночной воздух ударил в лицо, свежий, холодный. Сквозь мешковину я почувствовал, как изменился свет — не яркий, просто лунный, но после полной темноты даже это ощущалось.