Фома чуть не поперхнулся воздухом, но, улыбнувшись, сказал:
— Хорошее дело, Егор Андреевич. Передам обязательно.
Игорь Савельевич поклонился учтиво, надевая шляпу:
— И я благодарю, Егор Андреевич. Очень рассчитываю, что телеграф для коммерции всё-таки разрешат. Это было бы… это изменило бы всю торговлю в России!
Я проводил их до дверей, наблюдая, как они спускаются по лестнице — Фома тяжело, вразвалку, Игорь Савельевич лёгко и быстро, несмотря на возраст. Они ушли, оставив в кабинете запах хорошего табака и ощущение кипучей энергии.
Августовский дождь стучал в оконное стекло настойчиво, с какой-то рваной, нервной ритмичностью, словно кто-то невидимый и отчаявшийся выбивал морзянку на той, тёмной стороне ночи. Ветер завывал в печной трубе, бросая горсти воды в стекло, искажая и размывая отражение моего кабинета.
Я сидел в глубоком кресле у камина, вытянув ноги к огню. Тепло от берёзовых поленьев проникало сквозь рубашку, касалось кожи, но никак не могло согреть тот странный, липкий внутренний озноб, что поселился где-то под рёбрами ещё с обеда.
Дом спал, укутанный шумом непогоды. Машенька, утомлённая бесконечными хлопотами с Сашкой, уснула почти мгновенно, едва её голова коснулась подушки. Сын мирно сопел в своей колыбели — сытый, сухой и, надеюсь, счастливый.
Я смотрел на пляшущие языки пламени, перебирая в памяти события последних недель, как чётки.
Мы победили. Это факт. Телеграф работал, связывая пространство невидимой нитью. Консервный цех расширялся, обещая накормить армию. Барон Строганов с Урала прислал с курьером образцы новой тигельной стали — брусок серого металла, который резал стекло с тем же хрустом, что и алмазный стеклорез из моего далёкого будущего.
Казалось бы, живи и радуйся. Пожинай лавры, готовься к войне двенадцатого года, вооружай полки, становись спасителем Отечества и купайся в золоте. Я всё сделал правильно. Я переиграл историю, подсунув ей козырного туза из рукава двадцать первого века.
Но почему тогда на душе так тревожно? Почему каждый скрип половицы заставляет напрягаться? Это было чувство, знакомое мне по прошлой жизни — чувство, когда ты заходишь в переговорную, уверенный в сделке, и вдруг видишь улыбку конкурента, знающего то, чего не знаешь ты.
В дверь кабинета постучали. Тихо, но настойчиво. Не так, как стучит прислуга, и не так, как стучит Захар — по-военному, коротко и рублено. Этот стук был вкрадчивым, но не терпящим возражений.
— Войдите, — произнёс я, наклонившись к столу — рука сама, рефлекторно, легла на выдвижной ящик стола, где лежал заряженный двуствольный пистолет.