Чёрный внедорожник резко остановился на запретной территории частного терминала. Воздух был холодным и пропитанным запахом авиационного топлива. Я вышла из машины, и ветер тут же рванул навстречу, пытаясь сорвать с меня капюшон.
Позади меня, тяжёлой и неотвратимой тенью, возник Каспер. Его присутствие ощущалось физически, как щит и как оковы одновременно. По бокам, замерли его люди — безликие, профессиональные, с холодными взглядами, сканирующими периметр.
Следующая машина распахнула двери. Из неё вышла Кармела, закутанная в дорогое пальто, её лицо было бледным и застывшим. Она прижимала к груди сонного Нико, завёрнутого в мягкий плед. Рядом с ней, монолитом, встал мой отец, Дон Манфреди. Его рука лежала на её спине — жест защиты и прощания одновременно. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, на секунду встретился с моим, и в нём читалась вся боль мира, вся ярость и бессилие. Его охрана замкнула круг, создавая живой барьер.
Третья машина. Дверь со стороны водителя открылась, и из неё вышел Энтони. Его движения были отточенными, резкими, как всегда, но в них появилась какая-то неестественная скованность. Он обошёл машину, распахнул заднюю дверь и наклонился внутрь. Когда он выпрямился, на его руках сидел Логан. Малыш, такой же темноволосый и голубоглазый, как его отец, сонно тер кулачком глазки. Энтони прижал сына к себе, так крепко, будто пытался вобрать в себя его тепло на долгие месяцы вперёд. Его могучее плечо, обычно такое уверенное, сейчас казалось ссутулившимся под невидимой тяжестью.
Затем из той же машины, с другой стороны, вышел Шон. Его лицо было искажено напряжением, каждое движение выдавало внутреннюю бурю. Его кулаки были сжаты, а взгляд метался, не находя покоя. Он резко, почти грубо, открыл дверь и наклонился. Через мгновение он выпрямился, неся на руках Виолетту.
Она была без сознания, её тело обвисло в его руках, безвольное и хрупкое. Её роскошные белокурые волосы спадали беспорядочно, а лицо, обычно такое живое и выразительное, было бледным и безмятежным под действием седативного. Она казалась куклой, сломанной и прекрасной.
Энтони замер, глядя на неё. Его маска ледяного дона, непроницаемого и всемогущего, на мгновение дала трещину. В его глазах, таких же голубых, как у сына на его руках, вспыхнула такая бездонная, такая зверская боль, такая тоска, что стало трудно дышать. Это была боль не просто от разлуки. Это была боль от того, что он был вынужден сделать это. От того, что её последним осознанным воспоминанием о нём был его удар, его сила, направленная против неё, чтобы спасти. Он смотрел на её безжизненное лицо, и в его взгляде читалось немое обещание, клятва, проклятие самому себе и тем, кто заставил его это сделать.