— Нет, — я покачала головой.
Каспер молча смотрел на меня несколько долгих секунд. Затем его рука скользнула с моей щеки на затылок, и он притянул меня к себе, прижав мой лоб к своей груди. Я слышала ровный, мощный стук его сердца.
— Слабые не считают своих мёртвых, Искорка, — прошептал он мне в волосы. — Они просто прячутся. А ты стоишь здесь и смотришь мне в глаза.
В его голосе не было ни ужаса, ни разочарования. Было лишь холодное, безоговорочное принятие. Он видел меня. Всю. И он не отпускал.
— Я не слабая. Меня не нужно защищать, Каспер. Женщины не слабые, — выпалила я, подняв подбородок. Мои карие глаза, должно быть, метали искры, отражая утреннее солнце, пробивавшееся сквозь высокие окна.
Он не отступил. Его взгляд, холодный и пронзительный, как всегда, был спокоен и невероятно серьёзен.
— Я буду защищать тебя не потому что ты женщина, не потому что ты слабая, Алессия.
— Я не слабая, — повторила я, почти рыча, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Теперь я могла разглядеть мельчайшие оттенки в его голубых глазах — стальные блики, оттенок морской волны у зрачков и ту самую уязвимость, которую он показывал только мне.
— Ладно, ладно, — его голос смягчился, стал почти шёпотом. Он прикоснулся к моему запястью, проводя большим пальцем по бьющемуся пульсу. — Я буду защищать тебя, потому что ты моя. Моя жена.
Эти слова повисли в воздухе между нами. Не как право собственности, а как констатация самого важного факта в его вселенной.
Я посмотрела на него, и его лицо снова стало уязвимым. Вся броня, все маски исчезли. В его голубых, таких ясных глазах я увидела не Каспера Риццо, короля преступного мира, а просто мужчину.
— Я люблю тебя, Алессия, — проговорил он, не отрывая своего пронзительного взгляда от моих карих глаз.
Моё сердце забилось так быстро и громко, что, казалось, эхо разнесётся по всей гостиной. В висках застучало, перекрывая все другие звуки.
— Правда? — выдохнула я, и мой голос прозвучал как тоненькая, сломанная ниточка.
— Да, — он не стал тянуть с ответом. Его пальцы осторожно коснулись моей щеки. — Я понял это тогда, во время круга верности. Когда я оставил тебя одну в центре. И просто, я не мог вернуться, а у меня в душе было такое чувство, будто меня самого вырвали из груди и бросили на произвол судьбы. Я смотрел на тебя, на твои глаза, полные не страха, а какой-то ярости и достоинства, и понял, что теряю единственное, что когда-либо имело для меня настоящую ценность.
Он замолчал, его голос дрогнул, и он, казалось, с трудом подбирал слова, что было для него немыслимо.