— Расскажи мне что-нибудь, — попросила я шёпотом, не поворачивая головы в его сторону.
Тишина затянулась, такая густая, что я уже начала думать, что он проигнорирует просьбу.
— Что рассказать? — наконец отозвался он. Его голос в темноте звучал низко и глухо, без эмоций.
— Не знаю. Что-то смешное. Из детства, — настаивала я, всё так же глядя в потолок, как будто разговор был обращён к нему, а не к человеку рядом.
Он тяжело вздохнул. Послышался лёгкий шелест ткани — он, кажется, провёл рукой по лицу.
— Ладно, — он произнёс это слово с лёгкой, почти что усталой уступчивостью. — Однажды… мне было лет десять. Я решил, что могу летать.
Я не повернулась, но моё внимание полностью сфокусировалось на его голосе
— У меня был… зонтик. Шёлковый, с резной ручкой. Дорогущий, из кабинета отца. — Он сделал паузу, и в его голосе послышалась тень чего-то, что могло бы сойти за иронию. — Я забрался на крышу. Трёхэтажную. Раскрыл его и прыгнул.
Я задержала дыхание, представив себе это зрелище.
— Зонтик, само собой, вывернулся наизнанку мгновенно. Я приземлился в кусты самшита. Очень колючие кусты, — его тон был ровным, будто он докладывал о погоде. — Слуги вытаскивали меня оттуда с полчаса. Весь в царапинах. А отец… — он снова замолчал, и на этот раз пауза была тяжелее. — Отец потом месяц заставлял меня чинить тот зонтик. Сам. Говорил, если сломал — умей чинить. С тех пор ненавижу самшит.
Он закончил. История была рассказана без смеха, без ностальгии. Сухие факты. Но для него и это было откровением.
Я молчала, переваривая услышанное. Это был не просто анекдот из детства. Это было ключом к пониманию всей его системы координат: риск, расчёт, неизбежное падение и суровое, практичное наказание вместо утешения.
— Спасибо, — наконец выдохнула я в тишину.
Он не ответил. Но через мгновение я услышала, как он перевернулся на другой бок, спиной ко мне. Разговор был окончен. Дверь в его прошлое, приоткрывшаяся на миллиметр, снова захлопнулась. Но щель осталась.
Я лежала на спине, вглядываясь в узоры теней на потолке. Его история висела в воздухе — суровая, как удар ремнём, без намёка на теплоту. И вдруг мне захотелось бросить в эту мглу что-то хрупкое. Что-то своё.
— А я как-то раз была маленькая, — начала я, и голос прозвучал странно громко в тишине. Я говорила не ему, а в потолок, в прошлое. — Не помню, сколько мне было. Мама ещё была жива. И Риккардо… старший брат. Наверное, лет шесть.
Воздух рядом со мной сдвинулся. Он не повернулся, но я почувствовала, как его внимание стало острым, как лезвие.