— Где ты так научилась говорить на нашем языке?
— Это мой родной язык. Я говорю на нем с детства. Раз мы перешли к конструктивному диалогу, вы, ваше высочество, не могли бы с меня слезть? И что-нибудь надеть. Нет, так-то вы мужчина красивый, — торопливо поправилась я. Я смотрела достаточно фильмов про маньяков, чтобы знать: это у них всё от комплексов и детского насилия. — Но близость вашего мужского органа к моему лицу немного нервирует. Поверьте, ваше высочество, я и так поняла, что на меня тут положили…
Мужик хмыкнул и… слез с меня. На долю мгновения надо мной промелькнул ранее положенный орган, и где-то глубоко в душе шевельнулось сожаление. Он и правда был хорош собой! Не орган — мужик. Сейчас он удалялся от меня за одеждой, демонстрируя широкие плечи, узкий таз, охрененную задницу и волосы, которые едва не доходили до неё. Причем, вся эта красота — я про волосы сейчас, — была ни капли не спутанная, лежала поверх мускулистой спины ровным слоем. Ухоженные, шикарно тяжелые волосы…
Он взял со скамьи шелковый черный халат, и только тут до меня дошло, что неплохо было оглядеть себя. Мне вдруг остро захотелось не выглядеть чухнянкой рядом с таким шикарным маньяком. Зеркала мне никто не предложил. Но мне и поверхностного осмотра хватило. Я по-прежнему была одета в больничный одноразовый балахон поверх ничего. И сквозь тонкий нетканый материал все просматривалось ничуть не хуже, чем через его отсутствие у мужика. Торопливо прикрывшись покрывалом, я ощупала волосы: вроде чистые и точно на месте. Маникюр был в порядке, под ногтями чисто, в подмышках и на ногах эпилировано. Я была в полном порядке.
И я наконец огляделась.
Логичнее было сначала познакомиться с окружающей обстановкой, а уже потом заниматься внешностью, но…
Наверное, так и проявляется стокгольмский синдром, но мужик-то действительно шикарный. Может, его здесь удерживают насильно? Не даром он не хотел привлекать внимание охраны. Если бы он был здесь хозяином положения, ему было бы плевать. Некоторым, говорят, с охраной даже веселее, тьфу-тьфу-тьфу.
Вот что пугает: окажись на месте “его высочества” какой-нибудь урод, я бы была уверена, что он просто урод. А так как он красавчик, пытаюсь придумать оправдание.
Хотя пощечина — прекрасный маркер внутреннего уродства.
Всё же стокгольмский синдром, да.
Нужно держать себя в руках. Я закопалась в покрывало и вернулась к созерцанию комнаты.
Кровать была из темного дерева. Точнее, это была даже не кровать, — у кровати есть ножки. А это лежбище размещалось на возвышении, типа помоста, и было усыпано подушками. Освещение было очень скудным, какие-то точечные светодиоды, похоже, так что я не могла с уверенностью, какого цвета была кровать, покрывало и все прочее, поскольку в таком полумраке могла распознать лишь оттенки черного.