Я засмеялся. Сквозь слёзы, сквозь горло, которое не пропускало воздух. Она тоже засмеялась. И её смех был таким, каким я его помнил: звонким, чистым, щедрым.
— И ещё, пап. Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал.
— Что угодно.
— Помирись с мамой.
Я замер.
— Вы любите друг друга, — сказала она. — Всегда любили. Даже когда ругались. Даже когда молчали. Даже когда делали вид, что нет. Я знаю. Я видела. И Тёмка… Ты же видел его, пап? Он классный, правда?
— Он… — я не смог договорить.
— Он похож на тебя. Один в один. Я немножко ревную, — она улыбнулась. — Но он замечательный мальчик. И ему нужен отец. И маме нужен ты. И тебе нужна мама. Вы нужны друг другу, пап. Хватит уже. Хватит наказывать себя. Я не хочу, чтобы ты наказывал себя тем, что ты не живёшь. Это не наказание, это трусость. А ты не трус. Ты доказал. Много раз.
Она протянула руку. И на этот раз я почувствовал. Её пальцы легли мне на щеку. Тёплые. Настоящие. Маленькие.
— Живи, папа. За себя. За маму. За Тёмку. И за меня. Я буду рядом. Всегда.
Бабочка расправила крылья и взлетела с её плеча.
Полина отступила. Свет стал ярче.
— Полинка!
— Я рядом, пап. Просто не всегда там, куда вы смотрите…
Свет поглотил её. И последнее, что я видел, была улыбка. Та самая. Слишком большая. Которой не хватало места.
Я проснулся.
Лицо было мокрым. Подушка мокрая. За окном серое утро. Ноябрь.
Я встал. Оделся. Вышел.
***
Кладбище было пустым. Ноябрь вычистил его, как хирург: ни цветов, ни людей, ни звуков. Только ветер и железные оградки, и мёрзлая земля, и небо, низкое, серое, бесконечное.
Я нашёл её не сразу. Пять лет. Я не был здесь пять лет. Ряды, секции, номера. Потом увидел. Гранит. Серый, отполированный. Фотография: Полина, шестнадцать лет, школьная форма, улыбка. Та самая.
«Антонова Полина Кирилловна. 2003–2020. Солнышко наше.»
Я встал на колени. Земля была холодная, жёсткая. Джинсы промокли мгновенно.
Я не говорил. Не молился. Не просил.
Стоял на коленях и смотрел на фотографию, потому что у горя такого калибра нет слов. Нет языка. Нет букв. Есть только колени на мёрзлой земле и тишина, которая громче любого крика.
Потом она прилетела.
Фиолетовая. Маленькая. С надкусанным краем левого крыла.
Та самая. Я узнал. Та, что садилась мне на руку в палате. Та, что сидела на Полинином плече во сне. Откуда она взялась в ноябре, на кладбище, среди голых деревьев и мёрзлой земли, никто не знает. Бабочки не живут в ноябре. Их не бывает здесь. Их не должно быть.
Но она была.
— Привет, Полинка, — сказал я.
Она покружила над памятником. Опустилась на край гранита, прямо над фотографией. Сложила крылья. Разложила. Снова сложила. Сидела и грелась на камне, который не мог быть тёплым, но она сидела, и я смотрел на неё, и не шевелился, и не дышал, и время остановилось.