Джип заводится с пол-оборота, рычит двигателем, и Потап выруливает на проспект, вливаясь в утренний поток таких же хищников, спешащих на свои охоты.
Потап паркуется на своём месте, выходит из машины, поправляет пиджак и замечает, как медсестры у крыльца перешёптываются и провожают его взглядами, полными восхищения и любопытства. Он не улыбается им, не кивает, просто идёт, чеканя шаг, и слышит за спиной: «Идёт наш красавчик», «Говорят, у него вчера был день рождения», «А мне он в прошлую смену подмигнул».
Больница встречает его запахами хлорки, антисептиков и страха – того самого, который выделяют пациенты, когда ждут своей очереди на операцию. В ординаторской у его стола уже стоит бумажный стаканчик с кофе – медовый раф, без сахара, и пахнет от него кленовым сиропом и заботой. Рядом, прямо на стопке историй болезней, лежит шоколадка «Алёнка», и Потап усмехается, потому что знает: это Зина подлизывается после вчерашнего, когда он выгнал её в полночь, потому что она начала ныть про отношения и общий быт. Он садится в кресло, откидывается на спинку и делает большой глоток. Молодой интерн Костя, который сидит за соседним столом и делает вид, что читает журнал, косится на него с таким выражением, будто хочет что-то спросить, но боится и потому просто вертит в руках ручку.
– Кость, – окликает его Потап. – Ты чего крутишься, как уж на сковородке?
– Да нет, ничего, – Костя краснеет и утыкается в монитор, но через минуту снова поднимает голову. – Илья Потапович, а правда, что у вас вчера была та самая операция – пересадка почки с живым донором?
– Правда, – коротко отвечает Потап, допивая кофе. – Пациент жив, донор тоже. Что ещё?
– Ничего, – Костя снова краснеет и замолкает.
В этот момент дверь ординаторской открывается, и входит Зина – накрашенная, в обтягивающей форме медсестры, с идеально уложенными волосами и запахом, от которого у Потапа внутри всё переворачивается не от желания, а от отвращения. Она пахнет дешёвыми духами – приторно-сладкими, с нотками ванили и мускуса, которые имитируют естественные феромоны, но имитируют плохо, оставляя во рту химозный привкус. Потап знает, что она обычная человеческая женщина, и её запах от природы совсем другой – простой, почти пресный.
Зина подходит ближе, кладёт руку ему на плечо, и её пальцы, с длинными красными ногтями, начинают массировать его шею.
– Илюш, ты сегодня какой-то хмурый, – мурлычет она, наклоняясь так, что её грудь почти касается его щеки. – Может, кофе невкусный? Принести другой?
Потап молча берёт её за запястье и тянет на себя, заставляя сесть к себе на колени. Зина взвизгивает от неожиданности, потом улыбается победно и обвивает его шею руками, прижимаясь всем телом. Он проводит ладонями по её спине, спускается ниже, сжимает ягодицы – мягкие, пышные, именно такие, какие он любит в человеческих женщинах, потому что в них есть что мять и тискать, в отличие от поджарых оборотней, которые вечно сидят на диетах. Зина стонет, трётся о его пах, и он чувствует, как её соски твердеют под тканью халата.