Алиса заканчивает приём в своей смотровой в тот самый момент, когда за окном гинекологического отделения окончательно темнеет, а последняя пациентка уносит в сумочке рецепт на гормональные препараты. Алиса снимает перчатки и несколько секунд смотрит на свои пальцы – длинные, с аккуратным маникюром, без колец. В тридцать два года она выглядит на двадцать пять, если не считать едва заметных теней под глазами, которые выдают привычку недосыпать и постоянно держать лицо. Идеальное лицо. Спокойное, доброжелательное, без намёка на то, что внутри, где-то под рёбрами, сворачивается в тугой узел тревога, знакомая ей с того самого детства, когда мама сначала обещала забрать её из школы вовремя, а потом не могла уйти с работы, и Алиса сидела у окна класса и смотрела на дорогу. Она давно научилась не показывать этого узла. Она давно научилась быть удобной – не задаёт лишних вопросов, не проверяет телефон, не устраивает скандалов из-за забытого дня рождения. Такая сама себя заворачивает в подарочную упаковку и перевязывает ленточкой, а потом удивляется, почему её так легко передарить или просто выбросить в мусорный бак вместе с сорванной ленточкой.
Алиса достаёт из тумбочки мобильный, который она принципиально не брала во время приёма, и видит пустой экран. Ни пропущенных, ни сообщений. Она знала, что ничего не будет – сегодня не тот день, не тот час, не тот месяц, чтобы он вдруг вспомнил о её существовании, но палец всё равно зависает над списком контактов, перелистывая его туда-сюда, туда-сюда, как дворники по мокрому стеклу.
Она не набирает его номер. Уже неделю, с тех пор как ушла, закрыв дверь так тихо, что он даже не проснулся. Иногда пишет со слезами в черновиках длинное сообщение, а потом стирает, потому что отправить – значит признать, что она всё ещё ждёт. А ждать – значит показывать слабость, а слабость – гарантия, что тебя бросят. Так она рассуждает, садясь в свою машину и заводя двигатель с глухим рыком, от которого у неё внутри что-то отзывается знакомой вибрацией – той самой, что когда-то давно, ещё в институте, заставляла её сердце биться чаще при одном звуке его шагов в коридоре общежития.
Воспоминания приходят сами собой, когда она выезжает на освещённую магистраль. Она вспоминает медфакультет, огромную аудиторию с анатомическими плакатами, на которых мышцы и нервы переплетались в узоры, похожие на карты метро.
Алиса сидела на своём обычном месте, на первой парте у окна, и переписывала с доски схему, когда по аудитории прошёл гул, похожий на шум улья, в который бросили камень. Все рванули к Зине – той самой, с волосами цвета воронова крыла и губами, накрашенными так ярко, что преподаватели делали ей замечания чаще, чем двоечникам. Зина сидела в третьем ряду, откинувшись на стул и демонстративно точила пилкой ногти, пока однокурсники толкались локтями, выкрикивая: «Зин, бери меня!», «Я с тобой, Зин!», «Ты же обещала!». Алиса наблюдала эту вакханалию с привычной отстранённостью – её никогда не выбирали первой.