Роб фыркнул, спрыгивая следом.
— Река вас не слышит, миледи.
— И слава богу. Если ещё и она начнёт обижаться, я точно уеду в монастырь и запрусь там от человечества.
Фиона едва не засмеялась, но успела спрятать лицо за плечом. Марта это заметила, но не стала комментировать. Девочка в последние недели вообще начала оживать на глазах. Походка стала не такой суетливой, голос — не таким дрожащим, взгляд — внимательнее. Даже платье на ней сидело уже иначе: не как на забитой служанке, а как на девочке, которой дали задачи и право существовать.
На берегу, чуть ниже по течению, стояли двое мужчин. Один распутывал сеть, другой сидел на корточках у плетёной корзины, выбирая из неё мелкую рыбу. Оба подняли головы, когда увидели людей из замка.
Старший встал сразу.
Высокий, сухой, с редкой светлой бородой, в потёртой шерстяной тунике, подпоясанной ремнём. На плечах — старый плащ, пропахший водой и дымом. Лицо обветренное, глаза щурятся от привычки смотреть вдаль и против солнца.
— Миледи, — сказал он, кланяясь неловко, будто не знал, надо ли падать ниже или достаточно этого.
— Как тебя зовут?
— Донал, миледи.
— А это?
— Племянник мой. Эван.
Мальчишка лет шестнадцати поднялся чуть медленнее. Тощий, длиннорукий, с веснушками по носу и такими красными ушами, будто его всю жизнь держали на ветру. Руки у него были мокрые, пахнущие рыбой.
Марта подошла ближе к корзине, присела и стала рассматривать улов.
Плотва. Несколько мелких форелей. Пара уже неплохих серебристых рыб, похожих на молодого лосося. У одной жабры яркие, чистые. У другой уже начали мутнеть глаза.
— Почему эта ещё здесь? — спросила она, подняв последнюю за хвост.
Донал растерянно моргнул.
— Так… ещё ж с утра, миледи.
— И что?
Он ничего не ответил.
Марта повернулась к Робу.
— Видишь?
— Вижу.
— Вот это и есть наша беда. У них рыба в руках, а до головы не доходит, что с ней делать быстро.
Эван вдруг вскинулся:
— Мы солим, миледи.
— Поздно солите, — ответила Марта. — Когда уже запах пошёл, соль вас не спасает, она только портит рыбу культурно.
Мальчишка покраснел так, что веснушки стали ещё ярче.
— Так всегда делали…
— Ещё одно «всегда», и я начну биться о камни лбом.
Она встала, осмотрелась.
У берега валялись старые колья, обрывки сети, обтёсанная доска и две перевёрнутые лодки — одна почти целая, другая с явной трещиной по борту. Чуть дальше стоял навес, под которым сушились снасти, но сушились плохо: слишком низко, слишком близко к сырой земле.