— Оленька, я хочу, чтобы у нас с тобой появился малыш. Или малышка. Только бы свершилось! — Василий смотрел на жену влюбленными глазами и говорил совершенно искренне.
— А все-таки? — капризно «прицепилась» Ольга. — Тебе все равно, кем будет твой первенец?
— Я уверен, что он не последний из наших детей, — улыбнулся лейтенант. — Но если ты так настаиваешь — хотелось бы для начала сына.
— Это еще почему?
— Во-первых, хочется быть уверенным, что фамилия Соймоновых не пресечется в случае чего, а во-вторых, — Василий показал рукой на стену, — вот шпага, которую Михаил Николаевич строго-настрого приказал передать его внуку. Так что первым у нас будет мальчик. Не возражаешь?
— А если девочка?
— Она будет такой же красивой, как ты. Может, даже еще красивее, хотя я такого не представляю.
— Льстец. Я тебе не верю, — лицо Ольги слегка порозовело, но было совершенно очевидно, что мужу она верит в этом плане без всяких сомнений. — А как назовем дочку или сына?
— Оленька, как захочешь. Не я ведь вынашиваю ребенка — ты. Все тяготы тебе достаются.
— Ладно, договоримся так: если мальчик — имя выбираю я, а если девочка — ты. Ладно?
— Хорошо! — поспешил согласиться лейтенант, наивно полагая, что тему можно закрыть.
— А как ты хочешь назвать дочку?
Соймонов с тоской вспомнил о службе на «Пересвете» — неудержимо потянуло на броненосец. Причем не «к», а «от». Что самое парадоксальное — от любимой и единственной, от самой дорогой и родной на свете, с которой к тому же не виделся несколько месяцев…
— Назовем Настей.
— А почему? — тут же ревниво поинтересовалась супруга.
— Ну не Ольгой же! Две Ольги в одном доме — это много. Как вы поймете, кого из вас я зову? «Настя» просто звучит нежно, а моя дочка будет самой нежной и красивой. Как ты.
— Ладно, — прижалась к Василию жена. — Прощаю.
— За что, Оленька?
— За все, дурак.
Соймонов совершенно не понял, в чем он был виноват и за что его простили. Но не начинать же выяснение отношений: простила тебя жена — радуйся и не лезь в бутылку. А захочешь узнать, в чем виноват — узнаешь. Даже о таком узнаешь, о чем у тебя никакой фантазии не хватит представить. А виноват в этом ты и никто другой…
У Василия хватило мудрости не развивать тему.
Все еще по-летнему яркое солнце щедро заливало светом пристанционную площадь, и без того до краев запруженную народом. Нахлынувшие было на монарха воспоминания отступили. Но ощущения остались. Стыд. И чувство вины. Да, сделано очень много, но этого еще слишком мало! Нужно еще что-то. Поэтому здесь и собрали народ. Даст Бог — поможет! А если и нет — так чистая совесть для искренне верующего царя тоже немалого стоит. Перекреститься — и вперед! Когда на трибуне наконец появился Император, людское море не сразу успокоилось, но видя, что он готов говорить, толпа понемногу затихла.