Пространство вокруг нас сжалось, а затем резко вытолкнуло наружу. Я почувствовал, как под сапогами упруго отозвалась булыжная мостовая, и меня на мгновение качнуло — такова была цена путешествия сквозь миры. Я всегда ненавидел этот момент: леденящее ощущение полного растворения в великом и необъятном Ничто.
И всегда испытывал дикий, животный восторг, возвращаясь обратно в материальный мир. Мы прибыли на место. Мы были живы. Мое сердце колотилось о ребра, как птица в клетке, но не от страха — от колоссальности момента. Мы с Ваней стояли в самом логове зверя, в сердце Третьего Рейха, в городе, чье имя стало синонимом самой чудовищной войны в истории — в Берлине.
Ваня, отпустив мою руку, сделал неуверенный шаг и схватился за фонарный столб, чтобы не упасть. Его лицо было слегка бледным, но глаза сияли нешуточным возбуждением.
— Ничего себе перелет… — выдохнул он, сглатывая тягучую слюну. — Даже повело немного… В прошлый раз полегче было…
Я кивнул, стараясь совладать с собственным дыханием. Я помнил, что Ване уже доводилось путешествовать порталом, но в тот раз я пользовался магией, подаренной мне Королевой Маб — древней повелительницей фей. А у такого древнего существа опыта будет куда поболе моего. Ну, ничего, не сразу Москва строилась.
Пока Ваня приходил в себя, я окинул улицу внимательным взглядом. Нас поглотила неестественная, гнетущая тишина зимнего берлинского утра. Нас окружал совсем иной мир, не похожий на нашу суровую и аскетичную Москву, откуда мы только что прибыли.
Мы стояли на аккуратной, чисто прибранной улочке, застроенной уютными частными домами под островерхими черепичными крышами. Каждый домик, казалось, сошел с рождественской открытки: аккуратные фасады, фамильные таблички на воротах, балкончики укутанные снежным кружевом.
Улица спала глубоким, неестественно безмятежным сном. Снег, пушистый и нетронутый, толстым слоем лежал на крышах, козырьках над уютными крылечками, на аккуратно подстриженной живой изгороди и опустевших клумбах. В призрачном свете фонарей снег искрился и переливался миллионами крошечных бриллиантов.
Из труб поднимались ровные столбы дыма, расплывающиеся в холодном неподвижном воздухе. Воздух был холодным, звонким и пахнул дымом из труб — сладковатым ароматом горящего дерева, столь непривычным для нашего носа, привыкшего к торфу и углю.
Окна в домиках были темными, лишь в одном или двух угадывался тусклый, приглушенный абажурами свет. Тишина стояла абсолютная, звенящая, нарушаемая лишь далеким, приглушенным гулом спящего города да скрипом нашего собственного шага по свежевыпавшему снегу.