— Его не в обычную тюрьму же отправят! Ты сам подумай, какого масштаба фигура, — перебил я друга. — Его отправят в заморозку. В «Ледяной Куб». За все, что он натворил. Это уже решено, я уверен. А оттуда не сбегают.
Сашка замер, переваривая информацию, а я продолжил:
— Я понял там, в палате, что мы не такие, как он. И не будем играть по его правилам. Его смерть была бы для него выходом. Избавлением. А так… — я выдержал паузу. — А так он будет жить. Вернее, будет существовать. Будет всегда знать, что проиграл, и оттуда, из своего своего ледяного ада, он нам ничего не сделает! НИ-ХРЕ-НА!
Сашка молчал долго. Потом, медленно, как бы нехотя, кивнул. Понял ли до конца? Вряд ли. Но принял. Потому что доверял мне.
— Заморозка… — пробормотал он. — Ну, хрен с ним, с Севером. Лишь бы не вылез.
Я улыбнулся в ответ, включил музыку. Громко. Что-то драйвовове, с громким басом, что заглушило бы все оставшиеся вопросы. Мы ехали молча, каждый у себя в мыслях, но наконец-то мы были спокойными.
Я довез его до дома. Заглушил двигатель. Сашка потянулся к ручке, но на мгновение замер.
— Теперь все будет по-другому, да, Леха? — спросил он.
— Все верно, Сашка, — сказал я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Теперь все будет по-другому! Так, как мы захотим!
Мы пожали руки. Он вышел, и его крупная фигура медленно растворилась в темном проеме подъезда.
Я развернулся и поехал домой. Дорога была достаточно быстрой. Припарковал машину, зашел в подъезд и на лифте поднялся на свой этаж. Я вставил ключ в замок, открыл дверь. В квартире пахло кофе и чем-то вкусным — Лена любила возиться на кухне даже поздно вечером. Свет горел только в ее комнате.
Я скинул ботинки и тихо подошел к ее двери. Она была приоткрыта. Заглянул внутрь.
Комната выглядела как поле после битвы, если бы сражались архивариусы. Повсюду — на кровати, на полу, на подоконнике, даже на стульях — ровными стопками, аккуратными папочками, беспорядочными кипами лежали бумаги. Ну а в центре этого бумажного упорядоченного хаоса, скрестив ноги по-турецки прямо на середине кровати, сидела Лена. На ней были мои старые спортивные штаны и просторная футболка, волосы собраны в небрежный пучок, на переносице — ее старые очки в синей оправе. Она была настолько поглощена документом в руках, что не заметила моего прихода. Ее лицо в мягком свете настольной лампы было сосредоточенным, брови слегка сведены, губы шептали что-то неслышное.
Я постучал костяшками пальцев по двери и сказал:
— Я дома, сестренка!
Она вздрогнула, документ чуть не вылетел из ее рук.
— Фух… Это ты! А то я испугалась! — она приложила руку к груди, тяжело дыша. Но через секунду ее испуг сменился чем-то другим. Глаза, огромные за стеклами очков, расширились. Она спрыгнула с кровати, не обращая внимания на хруст бумаг под ногами, и почти подбежала ко мне.