Правда, 6 июня 1978 года.
Москва. 1978 год.
— Никита Калашников, шестьдесят четвёртого года рождения, четырнадцать лет. Средняя степень дебильности. Социальные навыки сформированы, учится в коррекционной школе номер восемь. — Доктор Савинов, поправил аккуратные очки в металлической оправе, всё время сползавшие на мясистый красный нос, пробежался глазами по заключению медиков, и захлопнул папку. — Что-ж. Комиссия райсобеса подтверждает инвалидность второй группы, с выплатой пенсии по нетрудоспособности. — Владимир Афанасьевич, подпишете?
— Председатель комиссии доктор Игнатович кивнул, и потянувшись к папке с документами, поставил размашистую подпись и повернулся к девушке.
— Теперь вам, Варвара Анатольевна, в пятнадцатый кабинет, поставить печать, а остальное вы знаете. — Доктор приветливо кивнул девушке лет двадцати в простом ситцевом платье, и едва приличных туфельках, и с потёртым портфелем в правой руке. Левой она держала за руку высокого костистого и скрюченного словно медведь, парня, в застиранных штанах, и такой же полинялой застиранной рубахе и сандалиях. На лице Никиты застыло отрешённое выражение, словно он глядел куда-то в пустоту, а глаза выглядели парой стеклянных протезов.
— Спасибо вам. — Девушка поклонилась, и подхватив документы вышла вместе с братом, из кабинета.
— Так. посиди здесь, я быстро. — Оставив Никиту на скамейке, вытертой до фанеры, когда-то обитой дерматином, она быстро заскочила в канцелярию, поставила печать на заключение и в инвалидной книжке, и вышла. — Теперь, в магазин, и я что-нибудь приготовлю. — Она посмотрела на запястье, где на простом кожаном ремешке держались часы «К. М.[1]» с белым циферблатом оставшиеся от мамы, а ей от дяди Василия, воевавшего во флотской разведке.
Варвара заканчивала политехнический институт и подрабатывала в школе внеклассными занятиями, поэтому на дом ей оставалось совсем немного времени. Приходилось чётко выстраивать график, хотя летом всё было намного проще. Она вместо стройотряда трудилась в деканате и очень часто её отпускали, зная, что у девушки недееспособный брат.
Они доехали на трамвае, до своего района и девушка забежала в магазин. Здесь её хорошо знали, и сразу завели Никиту в уголок, дав в руки пару конфет, а его сестра, быстро оббежав все отделы, купила пачку макарон, две банки тушёнки, пачку чая, сахар и баранки, закинув всё в сетчатую сумку — авоську, снова подхватила за руку, брата, повела домой.
Жили они в неплохой двухкомнатной квартирке в Кузьминках, на третьем этаже, чьи окна выходили во двор, по летнему времени заполненный детьми, мамочками, выгуливающими малышей, пенсионерами — доминошниками, стучавшими костяшками по старому фанерному столу, под навесом с ржавой жестяной крышей, и местными хулиганами, тусовавшимися в самом углу, где седьмой и девятый дома сходились углами, образовывая щель, сквозь которую мог проскочить подросток, но не взрослый человек, чем те порой пользовались.