— Да не может быть! — выдохнул глава аппарата. — Они ж в НАТО!
— НАТО или не НАТО, а кушать «НАТО» каждый день, — назидательно подняв палец, молвил свеженазначенный председатель правительства. — Ещё не факт, что мы согласимся!
Данила недоверчиво мотнул головой.
— Ладно, ты мне вот что скажи — как там с памятником дела? Вроде же должны быть установить уже, нет? — сменил тему Ивлев.
— Так и установили! Вчера, — торопливо кивнул Данила.
— И что? Ты уже видел?
— Нет, только фотографии.
— Тогда распорядись, м-м-м… через часок, скажем — прокачусь сам, посмотрю. Или тебя захватить тоже?
— Я только за, — снова кивнул Даниил.
Майское солнце заливало город ярким светом.
Несмотря на то, что машины кортежа подъехали так близко к станции, как никогда бы не могли подобраться никакие другие, расстояние до самого здания оставалось порядочным — хоть какой ты будь правительственный лимузин, а по лестнице взобраться не получится. Грузно вылезший из узковатой двери Ивлев сощурился, но всё равно не увидел ничего: мраморная облицовка здания бликовала так, что даже смотреть в ту сторону было больно. Вздохнув, он пробурчал «лестницы…», вспоминая мультик, который смотрел на выходных с внучкой, оглянулся, нашёл взглядом Даниила, успевшего оббежать правительственный лимузин сзади, и двинул в подъём.
Перед зданием станции, к счастью, было уже ровно — широкая площадка, мощёная гранитом, позволяла окинуть взглядом весь фасад целиком. Выглядело монументально — наверное, примерно такие же чувства испытывали строители метрополитена на церемонии открытия, глядя на невероятное по тем временам достижение молодого советского государства. Но, конечно, прошедшие годы сказывались — теперь и здание было побольше раз в десять, и дверей на входе устроили целую шеренгу, с первого взгляда кажущуюся бесконечной.
Считать их генералу, конечно, не требовалось — он и так знал, что их двадцать одна. Но, поддавшись совершенно иррациональному порыву, всё же пересчитал, с трудом удержавшись от вульгарного тыканья пальцем в каждую — да, всё так и есть, ровно 21. Двадцать настоящих, открытых, поминутно хлопающих, пропускающих туда и обратно людей — самых разных, от мала до велика, женщин, мужчин, домохозяек, школьников, солдат и врачей, столичных жителей и явных провинциалов. И одна — глухая. Бронзовая. Только намеченная неверным рваным контуром. Уходящая провалом вглубь стены. А перед ней — полуобернувшаяся фигура, уже наполовину скрывшаяся в холодном мраморе. На лице — странная полуулыбка, левая рука протянута вперёд, пальцы сложены в жесте победы. И уже натёрты до жёлтого блеска.