Однако дядька моему совету не последовал. Он сейчас похож на застывшую статую. Сильно исхудавшую и измученную, что сразу бросилось в глаза. А ещё этот решительный взгляд. Понятно, что Савва принял решение и от него не отступит. Уж я-то его знаю.
— Прости, Фёдор, — снова произнёс воспитатель, — Я действительно больше не могу. Сердце там, с дочкой и сыном-младенцем. Старшие выросли в моё отсутствие, получается. Достойными людьми стали и моего имени не опозорят. Тебе отдельное спасибо, всегда помогал, вон младшего Ваньку в шляхетское училище определил. Ныне офицер-артиллерист. Говорят, достойно воюет с басурманами. Да и детки Аксиньи все пристроены. А вот с нашими общими неизвестно, что случится. Ведь совсем крохи. И негоже при живом отце их в семью брата или сестры отдавать. Хочу сам их вырастить.
Здесь и возразить нечего. Савва большую часть жизни посвятил моему воспитанию и служению. Аксинья, тоже. Не сказать, что они совсем игнорировали собственных детей. Их семьи всегда жили рядом с Кремлём. Но можно понять уже зрелого человека, решившего дать совсем маленьким дочери и сыну родительскую ласку.
Только меня не проведёшь. Есть ещё один фактор, о котором умалчивает один из самых близких людей. Даже сын, Иван и Наталья для меня более чужие, чем этот невысокий крепыш, ставший для маленького Фёдора не только наставником, но и почти отцом. А ещё дядька прекрасно понимает характер произошедших во мне изменений. Человек не может вмиг стать другим, несмотря на эмоциональные потрясения и фактически смертельную болезнь. Всего однажды, много лет назад, я услышал разговор Аксиньи и Саввы. Тогда воспитатель жёстко пресёк сомнения няньки, запретив её даже думать об этом, что для него несвойственно.
— Продолжай, раз начал. Какие между нами недомолвки?
— Уже давно нет прежнего Фёдора, которого я воспитывал и учил. Ты сам это прекрасно знаешь. Ещё тебе известно, что я не одобряю многие твои поступки и деяния, — Савва сразу зашёл с козырей без всякой подготовки.
— Поэтому ты решил бросить меня в столь сложный час?
— Нет. Я давно хотел уйти, просто смерть Аксиньи стала божьим знаком, — наставник истово перекрестился, вызвав у меня очередную грустную усмешку, — Не могу больше смотреть на происходящее, как ты губишь себя и разрушаешь многое на пути к высокой цели. Только благими намерениями выложена дорога в ад. А я больше не могу и не хочу в этом участвовать. Одно дело убивать басурман и совсем другое — своих. При этом мне сложно тебя осуждать, Фёдор. Что заставляет внутренне мучиться ещё сильнее.