В четырнадцатом, когда всё только начиналось, я думал, что война, если и будет, то такая, как в восьмом году, молниеносная. Постреляли, дошли до Киева, капитуляцию приняли, и по домам. Наверное, поэтому я и приехал как только началось, боялся не успеть. Думал, с ружьем по городу побегаю, в «казаки-разбойники» поиграю, пока регулярная армия не придет, а там неделя-другая, и победа. «Юношеский» максимализм и полное непонимание происходящего.
Реальность же с самого начала оказалась иной, грязной и циничной.
Встретив с поезда, нас — меня и ещё полтора десятка таких же горящих нетерпением бедолаг, привезли куда-то на запыленную окраину, выдали форму ещё советского образца, облезлые, будто побитые молью, железные каски, и построили возле длинного, низкого здания, напоминающего коровник. Сначала ничего не происходило, мы переминались с ноги на ногу под палящим солнцем, потом оттуда вышел лохматый тип в новеньком «натовском» камуфляже, с безразличными глазами, прошелся вдоль нашего неровного строя, окидывая нас оценивающим, насмешливым взглядом, и криво ухмыльнувшись, молча удалился.
Простояв ещё минут десять в недоумении, строй зароптал, торчать на жаре без причины никому не хотелось, но тут появился ещё один, с погонами прапорщика и толстой засаленной тетрадкой в руках. Встал напротив, выкрикнул прокуренным, хриплым голосом:
— Сейчас раздадим оружие, и будем записывать контакты!
— Чьи контакты? — поинтересовался кто-то из задних рядов.
— Мамы, папы… Жены! — рявкнул прапор.
— А зачем они вам? — спросил тот же голос, на что прапор без всяких экивоков, прямо и просто ответил,
— Сообщить о гибели чтобы было кому… — и сделав выразительную паузу, добавил, — в случае чего…
Оружие раздали быстро — старые, но на вид исправные калаши и по две гранаты на брата, а вот переписывались долго. Прапорщик писал неумело, крупно, выводил каждую букву, постоянно ронял карандаш на землю, и наклоняясь, чтобы поднять, смешно ойкал, хватаясь за поясницу.
— Спина, блять, — бурчал он, — ревматизм тут с вами заработал… и тут же рявкая — Дальше диктуйте! — сердито переворачивал исписанный листок.
Мужики роптали, кто-то про дурные приметы вспомнил, кому-то просто не нравился такой бесцеремонный подход, но в итоге все переписались, и прапорщик ушел, уступая место ещё одному товарищу — без погон, но с очень военной, подтянутой выправкой и холодным, стальным взглядом. Посмотрел тот на нас внимательно, пренебрежительно, прошёлся взад-вперёд, недовольно сплюнул прямо перед строем, и объявил, что надо срочно занять какую-то важную высоту.