Дверь распахнулась.
— А вот и мы! — объявил Витек.
— Здрасть, — невнятно буркнул Алексей.
— А, вот и ребята, — радостно воскликнул я, устремляясь им навстречу с дружескими если не объятиями, то рукопожатиями. Витька мигом сообразил, что это я делаю недаром, в ответ сделал такое приветственное лицо, как будто только что увиделись. Алексею же я постарался тиснуть руку посердечнее и улыбнуться так же, как бы без слов говоря: «Пусть прошлое останется в прошлом! Забыть-не забыть — одно дело, а поминать незачем. Разгонять тем более».
И вроде бы он меня понял. Усмехнулся кривовато, но и понимающе. «Ладно, хрен с тобой,» — прочел я в его лице и взгляде… Ну, и на том спасибо.
— Прошу к столу! — по-хозяйски пригласила Люба, а Ксюша с Таней сияли улыбками в качестве безгласных ассистенток.
Я тоже без лишних церемоний взял нож, стал расковыривать пластмассовую пробку. Бутылки расхожих вин в СССР запечатывали горячей пластмассой: застывая, она обтягивала горлышко, обеспечивая герметичность, но аккуратно снять такую затычку было практически нереально. Приходилось кромсать ее каким-нибудь подручным колюще-режущим предметом: ножом, вилкой, ножницами. Что я и сделал и начал разливать портвейн, по цвету неотличимый от коньяка средней руки или жидковатого чая.
— Мне чуть-чуть! — пискнула Таня.
— Мне тоже… — эхом пролепетала Ксюша.
— Я вам налью в меру, — внушительно пояснил я, — а дальше уж ваше дело, как употреблять… Дорогие друзья! И товарищи. Хочу провозгласить тост.
— Валяй! — одобрила Люба. Она как будто чуть-чуть захмелела от одного только вида и запаха «семерок».
Чувствуя душевный подъем, я провозгласил примерно следующее: мы взяли первый небольшой еще, но важный жизненный барьер. Стали студентами! Перед нами открылся просторный путь…
В сущности, говорил банальности. Публика, однако, слушала с удовольствием. Бальзам, похоже, тек на души. Я испытывать терпение не стал, еще произнес несколько пышных фраз и закруглился на словах: «За наше будущее!»
Видать, сумел зажечь глаголом. Народ дружно воспринял. Даже Ксюша с Таней, пиликавшие про «чуть-чуть», глотнули как-то более-менее. Прочие приложились от души, Люба же зарядила единым махом сколько было. Грамм сто пятьдесят.
Немного грустно стало мне от этого. Я понял, что при яркой стихийной одаренности наша активистка — личность, отвязанная по всем фронтам, и где и как эта гремучая смесь может рвануть — непредсказуемо. И как этот подрыв ударит по ней самой. Талантливые люди часто бывают до странности слабы и беззащитны на бескрайних просторах мира и истории. Какие-то раздетые они, а в мире дуют такие безжалостные ледяные ветра…