Но она не проронила ни слова.
Подойдя к вратам заветного дома, горбун замер в нерешительности. Будто хотел постучать, но не был уверен, что его там ждут. Будто ища ответа, старец поднял взгляд вверх, заглянув в лица двух терракотовых львов.
Вдруг правая статуя льва ожила! Совсем по-кошачьи, статуя встряхнулась, сбрасывая себя бурый глинистый песок, который за много веков осел на льва ржавой пылью.
— Хирам! — человеческим языком заговорила статуя, на деле оказавшаяся львом с чёрной, как смоль, гривой. — Тут заблудшая душа сбежала, миновав очистные сооружения!
— Тебе здесь не рады, Мефисто! — произнесла вторая терракотовая статуя.
Левая оказалось копией своего брата. Разве что белая, как саван, грива отличала его от Шахара.
— Шахар, — горбун поклонился черногривому льву.
— Хирам, — повторил поклон он, уже к белому.
— Тебя изгнали!!! — импульсивно взмахнув когтистой лапой, проревел черногривый Шахар. — Прочь!!!
Острые когти прошли буквально в миллиметре от его носа, но горбун даже не отшатнулся.
— Меня не изгнали! — без нот раболепия, с холодной сталью в голосе возразил он. — Я выполнял наказ матери! И я его выполнил!
— Тебя изгнали! — в тон ему, с яростью прошипел Шахар.
— Но если он и вправду выполнил наказ Матери⁉
Вслух рассудил более сдержанный и рассудительный Хирам, и снова обратился к Мефисто.
— Шахар не посмеет тебя остановить, если ты предъявишь нам Дитя, — то ли рассуждая, то ли приказывая, пророкотал белогривый Хирам.
На это требование горбун ещё раз дёрнул за верёвку, указывая тем самым на пленницу.
— Она не Дитя, — сделал вывод Хирам.
— Она мать будущего Дитя! — не сдержал крика Мефистофель. — Ты же мудрейший из всех, Хирам! Взгляни на её живот! Она беременна!
— Пусть так, — неопределённо прорычал белогривый.
— Ты хочешь его пропустить⁉ — удивился этому черногривый брат-близнец.
— Мефисто вернулся из изгнания и привёл Дитя, — снова рассуждая произнёс Хирам. — А решать, то ли это Дитя — уже не нам, Шахар.
— А ты не торопился, — нависая над гончарным кругом произнесла совсем молодая девушка, даже не подняв взгляд.
Вместо неё это сделала сова. Та самая, которую сгорбленный Мефистофель видел на подходе к вратам Дома. Её перья отливали синевой перекаленного металла, а немигающий взгляд видел самое дно человеческой души!
К счастью, Мефистофель не был человеком. И души у него не было.
— Матерь Лилит! — рухнув на одно колено, с почтением произнёс Мефистофель.
— Филипа, — поклон почтения достался и сове.
В ответ, та лишь вывернула голову, будто поменяв местами глаза.
— Я привел… — почти скороговоркой, хрипя от нервов, попытался выпалить горбун.