Илья старел иначе. Становился суше, тише, седее, но в главном не менялся совсем. Всё так же читал за столом, забывая про чай. Всё так же уходил в работу глубже, чем следовало. Всё так же смотрел на Милу временами так, что ей становилось одновременно смешно и неловко, хотя прожили они вместе уже столько, что неловкость давно должна была исчезнуть.
Илья, выйдя на пенсию, сперва несколько месяцев не понимал, куда девать внезапно освободившееся время. Потом привык. Дом, когда-то наполненный школьными рюкзаками, криками, бесконечными тетрадями и спором о том, кто должен вынести мусор, постепенно успокоился. Они с Милой всё чаще оставались вдвоём. Утром пили кофе на кухне, потом расходились по своим делам, всё равно оставаясь рядом. Илья возился на участке, ворчал на кротов, поправлял что-нибудь на террасе или в сарае. Мила занималась садом, мастерской, своими травами, а потом звала его посмотреть, как яблоня в этом году опять пошла в рост или как распустилось то, что он весной назвал сухой палкой.
Именно тогда Мила впервые поймала себя на мысли, что теперь они сами стали ждать детей так, как когда-то родители Ильи ждали их приездов с внуками. Не с тоской и не с обидой, а с особенной радостью, начинавшейся за несколько дней до приезда. С вопроса, что приготовить. С попытки вспомнить, любит ли Ваня всё ещё тот пирог или уже снова объявил, что сладкое ему не нужно. С Василисиных сообщений о том, что они выехали, но застряли в пробке. С Ильи, всё чаще выходившего на террасу и делавшего вид, что просто проверяет погоду.
Когда дом снова наполнялся голосами, становилось тесно, шумно и хорошо. Ваня приезжал из Петербурга с женой, чуть уставший после дороги, но всё такой же сдержанный снаружи и мягкий внутри. Василиса с Сашей появлялись шумнее, с пакетами, сумками, разговорами уже с порога. Потом во двор выскакивали дети, взрослые расходились по дому, на кухне что-то начинало кипеть, на террасе открывали вино, и Мила всякий раз, глядя на всё это, думала об одном и том же. Жизнь всё-таки умеет возвращать человеку то, во что он сам уже почти перестал верить.
У Василисы с Сашей родилась дочь. Назвали её Милой.
Когда это имя впервые прозвучало в доме уже не как обращение к самой Миле, а как имя маленькой девочки, Мила несколько секунд молчала, держа внучку на руках. Потом всё-таки улыбнулась. Илья, стоявший рядом, покачал головой и сказал, что теперь, если в доме позовут Милу, откликаться будут сразу двое. Маринка рассмеялась, Серёга только хмыкнул, а Василиса, усталая, но счастливая, посмотрела на мать с тем выражением лица, которого Мила никогда прежде у неё не видела. В нём было столько доверия, что она потом долго ещё не могла забыть этот взгляд.