И не нашла.
Этот момент я подметил очень чётко. Её лицо не изменилось — она слишком хорошо себя контролировала, но вилка в её руке замерла на секунду, а потом воткнулась в мясо чуть сильнее, чем нужно.
Тимка бил экзотикой, Макар — дерзостью. Это было ново и необычно. А вот Матвей ударил базой. Он взял гуся и приготовил его так, как большая часть поваров не сможет. Равномерная прожарка от корки до кости. Горячий обильный сок, ни капли не потерян. Стеклянная корка одинаковой толщины по всей птице. Мясо, которое отходит от кости при лёгком нажиме. Травы подчёркивают вкус, а не забивают. Мёд, который золотит, а не сладит.
База, доведённая до абсолюта. Именно поэтому нельзя сказать «это фокус» или «это деревенская дикость». Это классика. Просто — лучше.
Парень из Слободки приготовил гуся лучше любого дворцового повара. Я был в этом уверен.
Тарелки опустели все до единой. Обглоданные кости и капли застывшей глазури — больше ничего не осталось.
И тут зал начал аплодировать.
Первым захлопал Елизаров, и через секунду к нему присоединились все. Купцы, бояре, их жёны. Святозар стучал кулаком по столу и гудел «молодец, парень!». Вершинин кивал с тонкой улыбкой. Демидов поднял свою пиалу с чаем в сторону Матвея и коротко кивнул.
Феофан повернулся к Матвею и сказал через зал, негромко, но отчётливо:
— Спасибо, мальчик. Давно я так не ел.
Матвей стоял у своей тележки и не знал, куда деть руки. Его уши покраснели и он опустил голову, пряча то, что не умел показывать. Потом поднял глаза, кивнул залу и ушёл на кухню.
Я вышел в зал и сел за стойку рядом с Варей. Она молча налила мне сбитня. Я сделал глоток, чувствуя, как горячая волна прокатилась по горлу и разлилась внутри.
Зал постепенно переходил из режима еды в режим разговора. Тарелки убрали, пиалы с чаем наполнили заново, и за столами начались те самые беседы, ради которых, если честно, всё и затевалось. Еда была оружием, но настоящая война велась словами.
Я наблюдал и ждал.
Демидов откинулся на лавке, сложил руки на животе и несколько минут молча смотрел в потолок. Елизаров рядом ёрзал, как мальчишка на уроке, которому не терпится выскочить на перемену, но не решался заговорить первым.
Наконец, Демидов опустил взгляд, нашёл меня за стойкой и негромко произнёс:
— Александр. Подойди.
Я поставил пиалу, вышел из-за стойки и подошёл к его столу. Сел напротив. Демидов смотрел на меня своими серыми глазами, и я увидел в них то, что видел у всех серьёзных инвесторов в прошлой жизни, когда они принимали решение — расчётливость помноженную на азарт.