Родился я двадцать первого июня тысяча девятьсот тридцать шестого года. То есть дату я позже узнал, а вот все остальное… Как сейчас помню: родился я, думаю, где-то ближе к полудню. Потому что как раз к полудню солнце переставало освещать стену в комнате, но вот оконная рама еще была залита светом. Небо было ясным: помню, что в окне я именно голубое небо и увидел — а вот насчет того, что там не было ни облачка, утверждать не берусь. Потому что видел я все очень расплывчато, точнее, как будто я опять очки не надел — а я и в очках ведь вижу не очень. По хорошему их давно уже поменять следовало бы, но жаба душила: я же уже привык носить почти незаметный на носу Ray-Ban Aviator с практически невесомыми стеклами, но я их и купил-то сдуру, все же гляделки ценой под тысячу вечнозеленых нормальный человек в здравом уме не купит — но тогда я только что вернулся из длительной командировки… Очень длительной: когда я уезжал, купил у входа в метро «Речной вокзал» простенькие китайские за двадцать тысяч, так что очки за сорок шесть меня даже не смутили. Настолько не смутили, что я две пары сразу заказал, а потом-то уже поздно было: стекла изготавливались на заказ и только они стоили сорок. А потом я к этим очкам привык, а проблему с ухудшением зрения решал более бюджетными способами: в конце концов даже монитор в сорок два дюйма не настолько уж и дорог.
А чтобы постоянно не искать, куда я эти очки задевал, я их вообще прицепил за веревочку, надетую на шее, которую снимал крайне редко и только спать с очками на груди все же не рисковал, а тут — я же не спал! А под рукой очков не обнаружил, и по привычке, выработанной еще в офисе, заорал «какая падла мои очки переложила опять»⁈ То есть я имел в виду это проорать, но получилось как-то странно. То есть проорать-то у меня получилось довольно громко, однако ор в слова почему-то не оформился. Мне это не понравилось, так что орать я прекратил, раздумывая, как же мне все-таки донести до окружающих мое недовольство — и почему-то мне в голову пришла странная мысль: ведь младенцы начинают фокусировать глаза только неделям к двум, так что нужно просто подождать и все само образуется. И мысль эта меня почему-то успокоила — но вот окружающие меня люди (я чувствовал минимум троих) успокаиваться не захотели. Сначала протерли меня мокрой тряпкой, потом положили какой-то женщине на живот…
Все прочее я вспомнил урывками: все же у младенца столько новых впечатлений каждый день и даже каждый час появляется, на запоминание всего у него мозгов просто не хватает! А вот разнообразия в жизни точно не хватало, вся моя деятельность сводилась к двум основным занятиям (да и то, если «писать» и «какать» считать не основными): есть и спать. А в таком режиме трудно не то, что что-то запомнить, трудно разобраться в последовательности действий. Так что я точно не могу сказать, в каком возрасте я впервые испугался, когда сидящая рядом со мной на табуретка мама вдруг оказалась очень далеко от меня. Где-то я слышал, что детей эта «метаморфоза» очень пугает, но раз я знал, что «это пугает» и знал, что «это» вызвано лишь тем, что младенец просто не сразу получает способность правильно оценивать расстояния на глаз, то всерьез пугаться не стал. Пугает-то неизвестность…