Дверь захлопнулась за ней с приглушённым, но роковым щелчком.
Звук, короткий и бесповоротный, как щелчок предохранителя, отдался эхом в гробовой тишине кабинета. Точка. Приговор вступил в силу.
Я застыл, впитывая тишину. Ждал, пока её шаги не растворятся в безмолвии коридора, пока не стихнет сдавленный шум механизма лифта. И только тогда, через силу, будто разгибая сведённые судорогой мышцы, разжал пальцы.
На тёмной коже кресла зияли четыре безобразные вмятины — глубокие, рваные, будто следы когтей. Я смотрел на них со странным, почти клиническим любопытством, пока в ушах снова не зазвучал её голос, бивший по нервам наотмашь.
«Меня просто выворачивает от твоей показной порядочности».
Гребанные слова повисли в воздухе, отточенные и беспощадные.
Они били не в гордыню — они вонзались в самое нутро. В вечно сочащуюся рану, которая никак не заживала.
Я подошёл к панорамному окну, и мир предстал в своей равнодушной красе.
Закат догорал багровым пеплом, кляксами растёкшимся по грязно-сизому горизонту. Город внизу зажигал свои бездушные огни, мириады звёзд в бетонных стенах.
У каждого здесь своя драма, своя война, и своя тихая гибель.
«Порядочность». Какое жалкое, какое лицемерное слово. Оно ничего не значило ни в тот злополучный день, ни сейчас.
Я сомкнул веки, и из-под них проступил её образ. Стойкая. Сильная. Не с иссечённой болью, с глазами и голосом, полным жгучей ненависти.
А та. Та, что явилась ко мне тогда, одурманенная наивной, хрупкой надеждой.
С тем самым «небом в глазах», которое мне предстояло разбить в дребезги собственными руками.
Тогда это казалось единственным выходом. Багир только что узнал приговор — жестокий.
Без права на вето.
Мы сидели в этом же кабинете, в той же темноте со светом настольной лампы. Нераспечатанная бутылка коньяка стояла нетронутой — слишком яростный спор между нами завязался.
«Она не переживёт этого, Аким, — голос моего друга, моего названого брата, был тихим и страшно спокойным. Спокойствием человека, уже обречённого. — Она сильная, но её сила — в открытости. А этот мир… он её сожрёт с потрохами в первый же день, как только я закрою глаза. Ей нужна броня. Ей нужен… ты».
Я изначально отказался. Резко и грубо.
Потому что уже видел этот путь во всей его неприглядной ясности. Видел ту ловушку, в которую мы загоним её сами. И свою роль — роль палача, холодного стратега, который будет ломать её душу ради спасения её же жизни.
Но Багир был непреклонен. Он не просил — он завещал. Последним шёпотом, как искупление вины за то, что оставляет её одну, за их несбывшиеся планы с Лидией.