— Ты можешь говорить конкретнее? — спросил Ит. — Знаешь, это уже начинает раздражать. Ты показываешь всякие интересные предметы и конструкции, говоришь вроде бы правильные вещи, но… Ари, почему у меня ощущение, что я наступил на жабу?
— Не знаю, — пожал плечами Ари. — Видимо, потому что тебе не очень приятно сознавать, что есть силы, с которыми ты не в состоянии справиться. И что кто-то понимает и осознает их существование, а тебе это не дано. Ты считаешь, что я играю с вами, и потому не договариваю то, о чем знаю, но это не так. Я не могу сейчас сказать вам всё. Не могу. Если я скажу, я нарушу правило той игры, в которую вошел. Всё должно быть честно. До последнего. Понимаешь?
— Кажется, ты задумал какую-то гадость, — тихо сказала Лийга.
— Гадость? — Ари повернулся к ней. — Скажи мне, Сэфес, рождение ребенка — это гадость? Слизь, кровь, крики, грязь. А посадка дерева? Яма, земля, вода, удобрения, и снова грязь. Зато потом получается прекрасный человек. Или прекрасное дерево, если угодно. Но да, сперва почему-то всегда бывает какая-то гадость. Тебе ли не знать, что такое миры Белой зоны? Разобщение, войны, диктатуры, тираны, концлагеря, кровь, гниль, несправедливость, тотальное неравенство, оборзевшие от крови демиурги, миллиарды погибших, изувеченных, замученных разумных, амбиции, страх, ненависть, боль, горе, безнадега… а что потом? Где-то уровня от четвертого — что потом? А? Молчишь? Ты не хуже меня знаешь, что рождение нового мира в организованной Сети — это даже не то же самое, что рождение ребенка, это куда худшая гадость, но зато потом, — он сделал ударение на слове «потом», — происходит чудо.
— Чудо? — странным голосом спросила Лийга. Какая-то непередаваемая смесь эмоций — в голосе её прозвучала боль, и одновременно — глубочайшее презрение. — Это не чудо, Бард. Это наша работа. И чудом она никогда не была. Тебе ли не знать.
— Хм, — Ари усмехнулся. — В любом случае, спорить со мной вам уже поздно. То, что делается — будет сделано. Хотите вы того, или нет.
Решение
— Он снова ничего не сказал, — с грустью констатировала Дана. — Зато, кажется, напугал нас всех. Меня так точно.
— И меня, — кивнул Скрипач. — Ещё как.
— А чего вы ждали? — спросил Ит. — Что-то подобное я и предполагал, но, как ты верно подметила, он не сказал ничего из того, что мы бы хотели услышать.
— Боюсь, что скоро мы так и так об этом узнаем, — заметил Скрипач. — Потому что времени почти не осталось.
— Да, это так, — кивнул Ит. — Времени действительно не осталось.
Они стояли на осенней улице, спрятавшись под козырек подъезда — такси, которое заказала Дана, должно было уже приехать, но почему-то запаздывало. Лийга решила поехать с Даной, к ней домой, и решила она это, конечно, потому что чувствовала: Иту и Скрипачу нужно полечиться, а при ней и при Дане они не хотят этого делать. Потому что существуют на свете вещи, которые позволительны только родным существам. Где та незримая грань, которая делит вот так, с подобной избирательностью, и столь беспощадно? Как знать, но она существует, вне зависимости от желаний и обстоятельств. Можно быть прекрасными друзьями, но никакая дружба, даже самая лучшая и прекрасная, не равна, и никогда не будет равна кровному родству.