— Значит, вы не признаёте своего участия, — произнёс он наконец.
— Нет.
— Постановление о заключении под стражу до завершения предварительного следствия, — объявил он, обращаясь к писарю тем же ровным, усталым голосом, каким читал обвинение. — Ньюгейт. Платная сторона.
Перо заскрипело с равнодушной аккуратностью, с какой вписывают в реестр новый тюк товара. За спиной кто-то тихо выдохнул, кто-то зашептался, и этот шёпот был хуже любого крика, в нём не было ни сочувствия, ни осуждения, только любопытство людей, получивших то зрелище, за которым пришли.
Констебль шагнул ко мне и взял под локоть, без церемоний, как берут всех, кто стоит перед этим столом. Я не отдёрнула руку, но это прикосновение обожгло, как обжигает понимание: виконтессы Сандерс в этом здании больше не существует. Есть подозреваемая, которую ведут к выходу.
Мы вышли из зала, под всё тот же шепот, прошли бесчисленными коридорами и вышли через ту же боковую дверь. До Ньюгейта ехать было недолго, и всю дорогу я смотрела в решётчатое окошко кареты, пока мимо плыли улицы — Олд-Бейли, потом поворот, потом ещё один. Лондон за решёткой выглядел точно так же, как всегда: те же вывески, те же прохожие, та же суета людей, у которых есть куда идти и незачем смотреть на закрытые кареты.
Всю дорогу я думала о том, кто-то это спланировал. Человек явился к виконту, назвал моё имя, и виконт его принял, а значит, визит не показался ни лакею, ни самому виконту из ряда вон выходящим. Хейс? Слишком очевидно и слишком неаккуратно. Ярмут? Он не стал бы убирать Колина только за то, что тот устроил сцену в опере. Разве что Колин в своём нынешнем состоянии знал что-то такое, что пьяный язык рано или поздно мог вынести наружу. Что-то, за что Ярмут не пожалел бы никаких денег, лишь бы это осталось похороненным. Мысль была неприятной и очень убедительной.
Карета остановилась, и думать стало некогда.
Ньюгейт я впервые увидела близко — серые стены без украшений, без единого окна на первом этаже, без намёка на то, что за ними есть что-то живое. У ворот толпились зеваки — те же, что ходят на казни и смотрят на пожары, люди, у которых есть время и тяга к чужому несчастью.
Меня провели через боковой вход. Сырость ударила сразу, не тот привычный запах реки и угля, который преследует весь город, а нечто более давнее: плесень, немытые тела и поверх всего этого едкий, химический запах уксуса, которым, судя по всему, здесь пытались перебить вонь чего-то значительно худшего.
В кузнице — длинном помещении с низким потолком, где вдоль стен тянулись ряды скоб и крюков — нас встретил смотритель. Широкоплечий, краснолицый, он скользнул по мне равнодушным взглядом. Рядом кузнец держал наготове железо, и где-то в глубине помещения мерно ухал молот. При виде этого железа у меня по спине прошло что-то острое и очень конкретное.