— Петрович, старый ты черт, открывай!
В окно резко застучали, стекло жалобно зазвенело. Я открыл глаза, включил светильник над кроватью. Кряхтя, сел, вставил ноги в войлочные тапки. В окно еще раз постучали, забухали в дверь.
— Да иду, иду — шаркая дошел до сеней, открыл первую дверь — Васька ты что ли?
— Я Иван Петрович
— За бутылкой? Васька, побойся бога — посмотрел на часы с кукушкой на стене — Два часа ночи.
Хоть и стыдил я соседа, но так, по привычке. Старческая бессонница — и заполночь не сплю. Лежу с закрытыми глазами, ворочаюсь с бока на бок. Вот в молодости как? Умри, но восемь часов подушке отдай. Хоть и дел по горло. А сейчас всех дел — кефир, клистир и теплый сортир. Дети и внуки разъехались по всей стране, жена умерла прошлым годом, все, что осталось и тормошило меня — это Дело, да шебутные соседи. Один из которых, запойный пьяница Василий Кожемякин, долбился в дверь. Я открыл замок, выглянул наружу. Полная луна осветила сразу несколько фигур. Худого, небритого мужичка лет сорока в майке-алкоголичке и трех мужчин самого серьезного вида. В черных кожаных плащах, коротко стриженных.
— Кто это с тобой?
— Из Москвы приехали к тебе, Петрович. Из самой столицы! — Васька искательно оглянулся на «кожаных».
Дальше по переулку я и правда увидел квадратный иностранный внедорожник. Внутри все заледенело, сердце застучало дробью. Я попытался резко закрыть дверь, но какое там. Один из мужчин подскочил, вставив ногу в проем, двое других просто вдавили меня своими телами в сени, а потом в гостиную. В руках у них появились вороненые пистолеты. Следом зашел Кожемякин.
— Вот, Артур Николаевич, я же говорил! — Василий шмыгнул к книжному шкафу, широко раскрыл дверцы. Ткнул пальцы в исторические книги, карты, картины Праотца. К шкафу подошел один из «кожаных» — мужчина с проседью на висках, сломанным носом и пронзительными, голубыми глазами.
— Василий! Побойся бога! Я же тебя на руках нянчил — я сделал шаг к столу, уперся рукой в столешницу. Другой рукой стал незаметно нащупывать столовый нож, которым резал вечером хлеб к ужину. Хорошо, что не прибрал.
— Нет, никакого бога Петрович! — Василий подал голубоглазому карту бунта с рукописными отметками. Их делал еще мой отец — Один бесконечный матерьялизм.
— Что вам надо? — я обратился к мужчинам, ворвавшимся в дом — У меня нечего красть. Денег тоже нет.
— У вас Иван Петрович, есть кое-что более ценное, чем ваша копеечная пенсия — тот самый Артур Николаевич, которому Васька подал карту, расстегнул плащ, сел на стул. Надев очки стал рассматривать лист.