– И как же… скажите… я отвечу, если не могу… ни хрена… дышать?
В темных глазах гвардейца разгорался огонек ярости. Давление на мое горло только усилилось.
– Ты знаешь, какая жарища стои́т в час Расплаты в дворцовых подземельях, где ворье, вроде тебя, дожидается суда? Знаешь, что там нет ни воды, ни чистого воздуха? От зловония гниющих заживо тел блюют даже палачи. Но ты сама сдохнешь, без их помощи. И трех часов не продержишься, не сомневайся.
Напоминание о дворцовых подземельях меня хорошо так взбодрило. Однажды я уже попалась на воровстве и провела там восемь минут. Этих восьми минут мне хватило с лихвой. В час Расплаты, когда наши солнца Балеа и Мин сходятся на небосводе и от полуденного зноя дрожит воздух, оказаться под землей, прямо под чертогами бессмертной королевы, в той бурлящей выгребной яме, что зовется тюрьмой, будет совсем не забавно. Кроме того, у меня имелась веская причина оставаться на поверхности. Если не вернусь в мастерскую до заката, сделка, над которой я билась полночи, пойдет прахом. Не будет сделки – не будет воды. Не будет воды – туго придется людям, которые мне небезразличны. Страдать они будут, вот что.
Пришлось скрипнуть зубами и сдаться.
– Лисса Фоссик. Двадцать четыре. Не замужем … – Я подмигнула ему, но говнюк только еще крепче сжал пальцы на моей шее.
Темноволосых людей с голубыми глазами в Зильварене не часто встретишь, так что он наверняка меня запомнит. Возраст, названный мной, был подлинный, как и сведения о плачевном семейном положении, а вот имя – нет. Свое настоящее имя я ни за что не выдала бы без боя. Узнай этот засранец, что ему в лапы попалась та самая Сейрис Фейн, он реально обделался бы от счастья.
– Сектор? – подстегнул меня гвардеец.
Боги непреходящие, какой настырный! Пожалеет ведь, что спросил…
– Третий.
– Тре?.. – Гвардеец швырнул меня на прожаренный солнцами песок, и раскаленные песчинки обожгли гортань, когда я невольно их вдохнула. Следующий вдох я благоразумно сделала через рукав рубахи, но это не сильно помогло: самые мелкие частицы все равно пробились сквозь ткань.
Гвардеец попятился:
– Жителям Третьего сектора надлежит соблюдать карантин! Выход за пределы места проживания карается… карается…
А выход за пределы Третьего ничем не карался. Не было за это наказания. Потому что никто никогда на такое преступление не отваживался. Горемыки, выживавшие в замызганных закоулках и зловонных тупиках моего сектора, обычно подыхали до того, как им в голову приходила мысль о бегстве.
Ярость стоявшего надо мной гвардейца сменилась чем-то похожим на страх. И только теперь я заметила, что к поясу у него пристегнут кожаный мешочек – оберег, свидетельствующий о том, что передо мной Уверовавший, из тех, кого в Зильварене тысячи. В следующий миг он занес ногу, пошатнувшись от избытка чувств, и врезал мне каблуком сапога по ребрам. Я задохнулась от боли, а он уже примерился для нового удара. Били меня далеко не впервые, взбучку я вытерпела бы не хуже любого карманника, но в тот полдень не могла позволить фанатичному служителю Мадры отвести душу за мой счет. Меня кое-где ждали, и я уже опаздывала.