Драйден был высоким, широкоплечим, с ровной осанкой и гордо вскинутым подбородком. Даже слепой, даже раненый — он оставался хищником. В каждом движении читалась власть воина, готового отразить атаку в любой момент. Один его вид вызывал нерациональный трепет и страх. Я чувствовала, как по спине ползут мурашки, хотя он даже не смотрел в мою сторону.
Обычно его приказы выполнялись беспрекословно. Подчиненные боялись спорить с ним или говорить что-то поперек. Он вызывал уважение у всего королевства. Но недавно пошли слухи, что на генерала совершили успешное покушение. Убийца остался неизвестным и скрылся с места преступления. В столице прошла пышная траурная церемония с черными лентами и слезами солдат.
Я была на той церемонии. Стояла в толпе и смотрела на портрет генерала в траурной рамке.
А теперь он стоял здесь. Живой.
Сперва мне даже почудилось, что передо мной двойник. Но мозг цеплялся за детали , совпадений было слишком много.
Я понимала, что вступаю в игру, правил которой не знаю. Но страха не было. Точнее, он был, но я не позволила ему взять верх.
— Садитесь, господин. Я осмотрю вас, — сказала я, указав на стул.
В душе коробило от мысли, что меня сперва испытали. Это было унизительно и обидно. Я пришла мокрой, грязной, разбитой, а они проверяли меня, словно лабораторную мышь. Но причины такой щепетильной осторожности были вполне объяснимы. Такой человек, как генерал, не мог рисковать.
Он сел напротив. И тут же я почувствовала его запах — терпкий, древесный, с горьковатыми нотками. По коже побежали мурашки. Сердце пропустило удар. Близость этого мужчины вызвала странную, необъяснимую реакцию в теле. Я не понимала, что это — страх? Или что-то иное?
— Я должна снять повязку, — снова предупредила я, собираясь с мыслями.
Помощник застыл за спиной генерала. Я чувствовала его взгляд — тяжелый, слепящий, готовый в любой момент вмешаться.
Руки дрожали. Я нервничала так, что зубы стучали. Сердце билось бешено в груди. А Драйден сидел с невозмутимым и спокойным видом, словно речь шла о прогулке в парке, а не о его зрении.
Я осторожно сняла повязку и замерла. На меня смотрели абсолютно слепые глаза. Мутные, безжизненные, пустые. У меня сжалось сердце. Мне стало так жаль, что этот великий воин потерял зрение, и мир для него погрузился во тьму.
Я провела те же манипуляции, что и с Генрихом, но сразу поняла — повреждения серьезнее. Гораздо серьезнее. Там, где у проверочного пациента каналы были чисты, у генерала зияла тьма.
— Потребуется длительная реабилитация, — сообщила я, и камень лег на душу.