Он сжал челюсть, и Селеста положила пальцы на край его рукава. Жест был лёгким, почти незаметным, но Элиана увидела его так ясно, будто та ударила её по лицу. Семь лет она знала, как трудно дотронуться до Каэрона при людях, не вызвав его раздражения. Он не терпел чужого владения собой, не позволял даже жене показывать близость там, где на него смотрел род.
Селесте он позволил.
И именно это оказалось больнее брачного свитка, больнее слов о бесполезности, больнее шёпота за спиной.
Вардан поднял руку, возвращая заседанию форму.
— На основании закона Огненной линии и прошения главы рода Совет признаёт брачный союз Каэрона Аргрейна и Элианы из дома Вейр несостоятельным для будущего рода. Клятвенная нить разрывается, права супруги главы рода прекращаются с этой минуты, титул хозяйки Белого дома возвращается Совету до нового утверждения.
Служитель в сером плаще подошёл к свитку. В его руках были родовые ножницы из чёрного металла, которыми не резали ткань и не касались обычной бумаги. Ими разрывали только клятвы.
Элиана смотрела, как острые лезвия сомкнулись на золотой нити.
В день свадьбы эта нить вспыхнула тёплым светом, когда Каэрон произнёс её имя. Сейчас она не сопротивлялась, не звенела, не просила памяти. Она просто распалась на два тусклых конца, один из которых остался возле имени Каэрона, а второй, оторванный и бесполезный, скользнул по пергаменту к её имени.
В груди у Элианы что-то оборвалось беззвучно и окончательно.
Она не заплакала.
Не потому, что слёз не было, а потому, что зал ждал именно их. Селеста ждала. Совет ждал. Каэрон, возможно, тоже ждал, хотя сам бы никогда в этом не признался. Они хотели увидеть, как отвергнутая жена станет удобной: либо жалкой, либо громкой, либо униженной настолько, чтобы потом можно было сказать, что развод был неизбежен.
Элиана не дала им этого подарка.
Она стояла прямо, пока служитель сворачивал брачный пергамент, пока Вардан прикладывал к решению Совета тяжёлую печать, пока с её плеч официально снимали всё, что семь лет называли её жизнью.
— Что касается имущества, — продолжил Вардан, и в его голосе впервые появилась та особая сухая снисходительность, которую старые драконы берегли для побеждённых, — Совет проявляет милость. Леди Элиане передаётся самостоятельное владение, не связанное с внутренними землями Аргрейнов и не требующее присутствия при дворе.
Милость.
Слово было таким оскорбительным, что Элиана почти физически ощутила его вкус.
На серебряный поднос перед ней положили новую папку, перевязанную серой лентой. Не золотой, как документы главной ветви, не алой, как распоряжения о военной защите, а серой — цветом списанного, дальнего, почти забытого.