Я смотрела на эти два пустых коротких слова, и меня начало трясти. Не от слёз, а от бешенства.
Набрала его номер. Длинные гудки.
Потом — вежливый голос оператора: «Абонент временно недоступен».
Недоступен. В соседнем регионе. В XXI веке. Сука, просто выключил телефон, чтобы его блохастая кошечка не ревновала.
Я швырнула свой телефон на диван. Он отскочил и упал на пол. Мне было плевать. Пусть бьётся, как моё всё.
Ида позвонила как раз в этот момент.
— Ну что? Передумала?
— Нет.
— Собираешь доказательства?
— Нет.
— Жень, с тобой всё в порядке?
— Да. Крылов за два дня написал два слова: «Всё ок».
Ида гневно засопела на том конце провода.
— Ну, поздравляю. Диагноз подтверждён. Молчание — это эмоциональное насилие. Холодное, отстранённое сообщение для галочки, чтобы отстали.
— Я и не думала приставать.
— Он этого не знает. Но уже считает тебя проблемой, которую нужно игнорировать. Классика.
Мы помолчали. Потом Ида спросила:
— Что будешь делать?
— Не знаю. Но я уже не смогу делать вид, что верю в эту «командировку». Каждый молчаливый гудок в его трубке, дежурная смска — как плевок в душу.
— Держись. Самое трудное — это первый шаг. Потом будет легче. Нет, вру. Не будет. Но ты привыкнешь.
Она положила трубку. Я подняла свой телефон с пола. На экране была паутинка трещин.
Хорошая метафора.
Всё, что осталось от моей семейной жизни, — треснувший экран и смска «всё ок».
Именно в этот момент, когда я сидела на полу и смотрела на эти трещины, раздался звонок в домофон. Голос, от которого всё мучительно сжалось внутри:
— Жень, это я. Открывай, я с супом.
Мама. Кара небесная в пуховике с кастрюлькой.
5
Через пять минут она хозяйственно копошилась на моей кухне, грея тот самый суп. Запах лука и морковки, который всегда ассоциировался с детством и тоской.
— Что-то ты, дочка, неважно выглядишь, — бросила она оценивающий взгляд, пока ставила на стол тарелки. — Не ешь ничего. Одна сидишь. Крылов опять в разъездах?
— Да, — коротко бросила я, понимая, что избежать разговора не удастся. Мама чуяла беду за версту. У неё был нюх как у акулы на чужое несчастье, а акула может каплю крови за полтора километра почувствовать. Не тутовый шелкопряд, конечно, — тот частичку феромона самки за девять километров определит, не африканский слон, что может за двадцать километров по запаху найти воду, и не лидер рейтинга медведь — тому и тридцать километров не помеха. Но я отвлеклась…
— Так… — протянула она, села напротив и уставилась на меня в упор. — А теперь говори. Что случилось?
И я сказала.
Не всё, конечно. Без подробностей про кошку Дарью. Но и без былой уверенности — с мамой быть сильной и независимой почему-то не получалось.