— Лида, отдай, — говорит мягко, как с душевнобольной. — Мне не нужен Берлин. Мне не нужна Шарите. Мне нужна ты. Я не хочу уезжать. Я не хочу выбирать между карьерой и… нами.
— Дурак, — выдыхаю, и слезы, горячие, непрошеные, начинают жечь глаза. — Какой же ты идиот, Матвей.
Обхожу стол и встаю вплотную к нему. Беру его лицо в свои ладони. Щетина колется и приятно пружинит. Заставляю смотреть мне прямо в глаза, чтобы он увидел там всё: и страх, и решимость, и ту бездонную любовь, от которой кружится голова.
— Я могу быть и там, — говорю я твердо, чеканя каждое слово, чтобы оно отпечаталось в его сознании. — Свадебные фотографы нужны везде. Я могу учить язык. Я могу варить тебе кофе в Берлине, в Париже, да хоть на Марсе. Лишь бы рядом с тобой.
Он замирает. Его зрачки расширяются, впитывая смысл моих слов.
— Ты… ты серьезно? — его голос садится. — Ты бросишь всё? Квартиру, привычки, этот город, родителей?
— К черту город, — смеюсь сквозь слезы, и этот смех звучит как освобождение. — Мой дом там, где ты, Матвей. Неужели ты не понял?
Я провожу большим пальцем по его скуле, очерчивая линию челюсти. Воспоминание, яркое и пронзительное, как вспышка фейерверка, пронзает меня.
— Знаешь, что я загадывала в новогоднюю ночь? — спрашиваю тихо. — Тогда, в тот первый раз? На Дворцовой? Помнишь? — улыбаюсь, чувствуя, как соленая капля скатывается к губам. — Вокруг толпа, все орут, салют грохочет так, что уши закладывает. Мы стоим, зажатые со всех сторон, я в этой дурацкой шапке… Бьют куранты.
Смотрю в глубину его глаз, в этот омут, в котором тонула полжизни.
— И я загадываю только одно. Чтобы ты меня поцеловал.
Тишина снова падает на кухню, наэлектризованная до предела.
— И каждый год, — продолжаю шепотом, признаваясь в самом сокровенном, в том, что стыдно было сказать даже себе. — Каждый чертов Новый год, под бой курантов, пока другие загадывали деньги, путешествия, здоровье… я загадывала одно и то же. Одно-единственное желание. Чтобы ты меня поцеловал.
Матвей смотрит на меня так, словно рушится мир. Или, наоборот, собирается заново из хаоса. В его глазах проступает боль — острая, режущая боль сожаления.
— Одно желание? Столько лет подряд?
— Упрямая я, — пожимаю плечами, пытаясь скрыть дрожь в голосе.
Он опускает голову, утыкаясь лбом мне в живот. Его руки обхватывают меня за талию, сжимают крепко, словно он боится, что я исчезну, растворюсь в воздухе.
— Я загадывал то же самое, — его голос глухой, он идет откуда-то из самой грудной клетки, вибрируя через ткань моей одежды прямо в мое тело.