Это был сложный коктейль из пыли, старой бумаги, табачного дыма, каких-то трав и ещё чего-то сладковато-приторного, что я так и не смог опознать.
Квартира, в которую я попал, была огромной. Я успел заметить высокие потолки, под которыми находилась потемневшая от времени лепнина, и бесконечные ряды книжных шкафов, уходящих куда-то в глубину комнат.
Справа от входа громоздились какие-то ящики, коробки, свёрнутые в рулоны чертежи, а слева, на вешалке, висело несколько плащей и пальто, которые, судя по виду, уже очень давно не видели солнечного света…
В этот момент хозяин наконец закончил возиться с замками и шагнул в мою сторону, представ передо мной во всей своей красе. Я ожидал увидеть кого угодно — седого старца, сутулого академика, человека в белом халате с закатившимися глазами… Но Глеб Корсак оказался… никаким.
Среднего роста, худой, с бледным, невыразительным лицом, на котором живыми были только глаза, которые смотрели на меня с такой смесью лихорадочного восторга, недоверия и жадного любопытства, что у меня по спине побежали очень крупные мурашки.
Глуб был одет в мятый, давно не стиранный свитер, усыпанный катышками, поверх которого он зачем-то накинул потрёпанный больничный халат. Его длинные волосы, свисающие на уши, явно очень давно не знали воды, а на щеках была многонедельная щетина, которая появляется у человека, который совершенно перестает следить за собой.
Но больше всего меня пугало выражение его лица. Он не улыбался, не хмурился… Он просто смотрел на меня так, будто видел самое настоящее привидение.
— Ты, — наконец выдохнул он тем самым хриплым, надтреснутым голосом, который я слышал из-за двери. — Ты… настоящий! Ты пришёл! Я знал! Я всегда знал, что вы придёте! Что кто-то из вас придёт! Я говорил им! Я предупреждал! Но меня не слушали! Никто не слушал! А теперь — вот! — он всплеснул руками, сразу после чего воскликнул:
— Теперь они будут слушать! Теперь они увидят!
Я хотел что-то сказать, но не успел. Корсак неожиданно приблизился ко мне вплотную, и прежде чем я успел отстраниться, его руки взметнулись к моему лицу, сразу после чего он начал грубо и жадно ощупывать меня, без всякой деликатности.
Его пальцы с не стриженными ногтями скользили по моим скулам, по лбу, по волосам, по шее, будто он искал швы или застёжки, которые могли послужить доказательством того, что я — не человек, а кукла или манекен. Он задрал мне ворот куртки, заглянул за уши, приподнял веки, заставляя смотреть на тусклую лампочку под потолком, и все это время бормотал:
— Невероятно! Это действительно возможно! Плоть! Кровь! Кости! Всё настоящее! Ты настоящий! Как? Как ты это делаешь? Как ты удерживаешь форму? Не распадаешься? Не выгораешь?