— Там все и узнаешь! — раздалось из глубин «продола».
— По ходу — в Карелию едем, — подал голос сверху Череп. — Ночью конвой что-то про Петрозаводск лопотал.
— Странно как-то все, — задумчиво произнес Седой и почесал переносицу, от которой к скуле протянулась белая полоска шрама. Зеленые глаза смотрели в одну точку, а лоб парня был нахмурен. — Ни суда, ни допросов — взяли и повезли…
— Раньше думать было надо, — буркнул толстяк и недобро сверкнул водянистыми глазами, — когда капитану шею сворачивал. Теперь вот все едем — незнамо куда.
Седой ответил ворчуну холодным, словно блеск отточенного лезвия, взглядом и промолчал. В отличие от него, Коваль не смог оставить без внимания отпущенную реплику — длинными худыми пальцами с синими перстнями он схватил за кадык недовольного и, с силой сдавив, прошипел:
— А что бы ты, сука, делал, если бы тебе стволом в лоб уперлись⁈ Пацан все по понятиям сделал — не забздел. За это ему везде уважуха будет — куда бы ни попал. А ты, мразь, только о своей поганой шкуре думал, когда кипиш поднялся. — Коваль залепил толстяку широкой ладонью в лоб, отчего тот свалился на пол.
— Да ладно, Коваль, ну его — пусть живет, — миролюбиво вмешался Седой. — Не хватало еще самим в этом собачнике перегрызться.
Коваль криво усмехнулся и недовольно покачал головой:
— Смотрю я на тебя, Серега, и удивляюсь: вроде не блатной, а пацан правильный — не подкопаешься. Ты чем по жизни занимаешься, если не секрет?
— По жизни — живу! — улыбнулся Седой. — А ты, если на исповедь развести меня хочешь, сан священника получи для начала!
— Ладно, говорливый, — с долей иронии проворчал Коваль. — Ты меня еще жизни поучи!
Седой ответил ему хищной улыбкой и промолчал, не желая ввязываться в базар «за жизнь». Как показывала эта самая «жизнь» — гораздо выгоднее было уметь по-настоящему слушать, нежели трепать языком. Сергей катнул желваки и понуро уставился в одну точку. Жизнь…
Жизнь Сергея Решетова началась в убогой провинциальной больнице, куда доставили его беременную и умирающую от лучевой болезни мать. После тяжелых и сложных родов мама не протянула и двух часов — тихо скончалась на скрипучей больничной койке, застеленной линялым бельем, прижав к себе сверток с ревущим во все горло Серегой. Врачи долго поражались тому, что у роженицы с такой степенью облучения (которое она, кстати, получила неведомо где) мог родиться абсолютно здоровый ребенок, который мало того, что выжил в радиоактивном чреве, так еще был и практически не восприимчив ко всевозможным недугам, выпадающим на долю новорожденных. Участники консилиума в областной клинике, куда маленького Решетова доставили спустя две недели, изумленно качали седыми головами, изучая заключение о смерти его матери.