Я видел противоположный берег реки, горящие огни жилых районов. Такие далёкие, что невозможно было и мечтать, чтобы до них добраться в этой жизни.
Мои ноги пожирала гниль. Она уже съела и ступни, и голени, перекинувшись на бедра, оставляя после себя лишь истончённые кости. Запястий тоже больше не было, до меча не дотянуться. Я чувствовал жжение на спине. Гниль собиралась сожрать меня заживо.
Проклятущий мстительный Светозарный, прежде чем сдохнуть, сумел всё-таки достать меня. Сквозь мутное сознание, через боль, я порадовался, что Оделия этого не узнала.
Ценой своей жизни она остановила тварь, а значит, у полей солнцесветов появился шанс возродиться. И другие, те, что ждут в Иле, не придут, не построят свои ульи вдоль границы Шельфа.
И город будет жить.
В отличие от меня.
Я приходил в себя. Вновь пропадал в болезненном кошмаре. В секунду ясности сознания понял, что идеальный способ умереть — упасть в воду, захлебнуться. Это гораздо лучше и быстрее. Но уже не было сил двигаться.
Раус Люнгенкраут был той рыбой, что оказалась на берегу и подыхала медленной смертью.
Шелест дождя. Шорох осыпающихся камушков, их скрип под подошвами. Негромкие осторожные шаги.
Свет тусклой луны. Блики на воде. Ветер, пахнущий гарью, пряностями Ила, корицей и розмарином, ледяной свежестью.
Элфи склонилась надо мной:
— Ты позвал. Мне так жаль.
Ответить не вышло.
— Едва тебя нашла. — По её щекам ручьём текли слезы. — Сейчас, Раус. Сейчас. Я помогу.
Раскрываясь, тихо щёлкнул нож, который я ей когда-то подарил.
— Сейчас всё пройдёт, — шепнула она, кладя левую ладонь мне на глаза. — Прости, пожалуйста. Мне так жаль. Так жаль.
Я ощутил вкус крови на языке, в горле, когда она перерезала мне шею, избавляя от мучений. Хотел успокоить её, сказать, чтобы она не жалела. Поблагодарить, что всё сделала правильно, но уже не смог…
ПЛОД
Пить вкусную воду — само по себе удовольствие. Пить вкусную воду и тёмный эль владельца «Пчёлки и Пёрышка» — удовольствие вдвойне.
Шмели пели мне колыбельную. Листья шёпотом рассказывали сказки из далёкого детства. Я потерялся среди ветвей, заблудился в лабиринте корней, уходящих глубоко-глубоко под землю. Далеко-далеко в Ил. Высоко-высоко на луну, в королевство Сытого Птаха.
Мир безначалья, сотканный из багрового зарева древнего пожара, держал меня в грёзах, окутывая враньим крылом тени. И я спал, спал, спал, видя перед собой то Оделию в развевающемся плаще из собственной кожи; то Иду, целующую меня в губы в доме из розового перламутра; то моего брата и плачущую над его телом старуху Фрок в шляпе Когтеточки; то страшную улыбку Медоуса, пожирающего плоть мозготряса.